Микродермал

      С каждым шагом, сделанным в чужой квартире, Хёнджин удивлялся и удивлялся. У него очень красиво, пусть и бардак небольшой. Взгляд застыл на «рабочем месте» — угловой столик с тату-машинкой, эскизы, распечатанные и приклеенные на стену, тюбики, иглы и стопка тетрадей на диване. Хёнджин подумал, что этот тату-мастер являлся студентом: какие-то учебники, тетради и большая библиотека. Он присаживается на излюбленный Минхо кожаный диван. Минхо познакомился с Чанбином и Хёнджином практически одновременно, но новые знакомые никогда не пересекались. Чанбин видел пару раз своего соседа в сопровождении Хёнджина, но на тот момент Хёнджин выглядел совершенно по-другому. Сейчас Чанбин его точно не узнает. Короткие чёрные волосы, лишний вес и очки на пол-лица — ничего этого не осталось. Ему исправили внешность, а поведение он «добил» сам. В дверь начали стучать. Хёнджин вздрогнул, подумав о всевозможных исходах с плохим концом, начиная от захвата грабителей и заканчивая отрядом специального назначения. Хёнджин продолжал сидеть, бегая глазами по комнате. Что делать? — Парень, это я! — послышался знакомый голос, Хёнджин тут же побежал отворять дверь, — ты чего закрылся? — По привычке, — пожал плечами он, испуганно глядя. — Там кресло выдвижное, — Чанбин махнул в сторону гостиной, — плюхайся на него, а я пока иглы настрою и руки обработаю. Определился, где бить будем? — Ну да, — ему было слегка волнительно разговаривать с незнакомцем, — Чан должен был тебя предупредить... — Так он и предупредил, — улыбнулся Чанбин, — левая или правая? — Левая. — Отлично. Когда всё было готово, Чанбин ещё раз уточнил: — Сводить наколку будет ещё больнее, так что десять раз подумай. Сейчас я нуждаюсь в болезненных ощущениях, а жалеть буду впоследствии. — Печёшься о том, вдруг меня будут осуждать люди за тату на теле? — ухмыльнулся Хёнджин. Стало, однако, не по себе. Неужели у меня на лице всё написано?! — Парень, ты живёшь не в теле, запомни, а в своих собственных поступках. Они решают: плохой ты или хороший. Они диктуют другим: осуждать ли или помиловать. Настоящий «ты» и есть действия, из которых тебя соткала жизнь, понимаешь? Ты не станешь хуже или лучше, если изрисуешь себя с ног до головы, — от такого ответа у младшего пошли мурашки, стало больно от истины, — просто шли таких «критиков» на три весёлых буквы. У Хёнджина в голове образ простого тату-мастера никогда не стоял в одном ряду с образом философа, но Со Чанбин сломал все стереотипы! Если бы Хёнджин только знал, какую психологию постиг человек, который вот-вот вонзит в него первую иглу с чёрным пигментом; с какими детскими проблемами и травмами он столкнулся, переступив порог педагогического университета; скольким помог просто словом, а скольким ещё поможет. Чанбин тонкий психолог. «Педагог» — это тоже его призвание, просто он понял это уже будучи на своей первой практике в школе. Эту профессию ему навязали родители, они мечтали о сыне-учителе, поэтому Чанбин изо всех сил старается оправдать их ожидания, не подозревая о том, что уже родился с этой даровитостью. — Я знаю одно, что сейчас тату мне нужно не просто из-за прихоти. Свой поступок я не буду осуждать. Хёнджин встретился с чужим взглядом, который старался избегать. Чанбин слегка откинулся на спинку стула и, щурясь, посмотрел на своего клиента. Что-то было в этом грустном взгляде, суровом выражении лица и скованности. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что парень пришёл колоть татуху не на радостях. Влезать в чужую душу без разрешения — табу. Захочет — сам поделится. — На будущее, если сомневаешься насчёт своих поступков, то представь перед собой огромную книгу под названием «Жизнь» и вообрази, что читаешь свою историю на бумаге вместе со всем миром. Такой способ открывает глаза на качество собственных поступков, даёт понимание того, плох ли был человек или хорош. Будто к школьному психологу притопал, а не к тату-мастеру. Ты классный, только открываться перед тобой я не обязан. Но как хочется. Чанбин переносит эскиз на руку. — Тебя как зовут? — Хёнджин. — Ты очень молодо выглядишь, Хёнджин. Ты вообще совершеннолетний? — Я студент колледжа, — соврал он, испугавшись, что Чанбин откажется бить тату школьнику. — Когда я обучался этому ремеслу, — Чанбин кивнул на тату-машинку, — салон Чана посетила чья-то разъярённая мать, как оказалось, Чан набил татуировку её сыну-школьнику, которому ещё не было шестнадцати. Такой скандал учинила, грозилась сжечь здание салона вместе с Чаном, — он добродушно расхохотался, — лично я школоте татуировки не делаю, даже если они достигли возраста набивки. Не зря соврал. С Чанбином не соскучишься, он хорошо поддерживает разговор историями из прошлого. Хёнджину очень комфортно с ним. Ему нравится, что тату-мастер, будучи старше, ведёт себя на равных с ним, позволяя обращаться неформально. Чанбин осмотрел кожу на наличие дерматологических проблем. — Контур будем бить, приготовься к укусу пчелы. Он надел перчатки и обработал хёнджинову руку антисептиком. — Пчела? Хёнджин скривился. Мне не нужен «укус пчёлки», пожалуйста, пусть это будет целый улей! Я здесь именно за этим. — Я пошутил, чтобы морально подготовить. Чанбин подключил электропитание и проверил тату-машинку. — Нет, правда, — оторопел Хёнджин, — на что это похоже? — Многие сравнивают это с раскалённым утюгом с шипами по телу, лично для меня это было что-то по типу «разрезания собственной кожи канцелярским ножом». Потом поделишься своими впечатлениями. Я начал. — Подожди! — вскрикнул он, — Чан сказал, что всё зависит от болевого порога, верно? — Хочешь проверим? Я уверен, что у тебя низкий болевой порог. — Почему это? — возмутился Хёнджин. Чанбин внезапно ущипнул его за плечо, и названный студент громко вскрикнул. — У тебя кожа чувствительная, Джинни, — Джинни… — ущипнул я тебя слабо, среагировал ты бурно. Могу предложить специальное обезболивающее, вряд ли ты переживёшь татуировку такого размера. — Посмотрим, — Хёнджин ответил с вызовом, — коли давай! Первое проникновение иглой — хочется плакать; Чанбин уже вырисовывает контур — хочется одёрнуть руку и остудить появившееся жжение; игла только разгулялась, а Хёнджину уже хотелось всё прекратить. Какая «пчёлка», Со Чанбин?! В меня вонзают гвоздь кувалдой! И это только начало. У Хёнджина готов ответ: «на что похожи эти ощущения?». — Будто бутылку разбил и начал водить осколком по всей дине руки, — прошипел он. — Прервём процесс? — Нет, Чанбин, это ещё терпимо. Для меня это что-то по типу «лазерной эпиляции или эпиляция током». — Даже девчонки не сравнивали процесс нанесения татуировки с эпиляцией, ты меня удивляешь, Джинни. — Не знаю зачем это выпалил, но теперь ты в курсе, что я удалил со своего тела все волосы очень болезненным способом. Попробуй что-нибудь ляпнуть насчёт низкого болевого порога. За четыре часа Чанбин успел набить лишь половину из-за сложного эскиза. Хёнджин оказался крепким орешком. — Ну всё, боец, — старший погладил Хёнджина по голове, — остальное доделает Чан, как и обещал. Хёнджин вытер мокрое от слёз лицо и обратился к Чанбину: — Ты занят, я понимаю, но не мог бы именно ты доделать эскиз? Я заплачу за беспокойство тебе и Чану. Чанбина такая новость порадовала. Он всегда доделывал дела до конца. — Я доделаю эскиз, но не нужно доплачивать неустойку, плати цену, о которой договаривались с Чаном, он потом со мной сам рассчитается, Джинни. — Хорошо. Одно очень важное наблюдение не давало Чанбину покоя. Запястье Хёнджина было исполосовано. Резался? Зачем? Татуировку бил, чтобы перекрыть всё это? — Не хочешь съездить в клуб? — Чанбин снял перчатки, — глупо, конечно, предлагать тебе это, напиваться в твоём положении не рекомендовано. — Я могу обойтись и без выпивки, — идея с клубом Хёнджину понравилась, — но у меня нет с собой документов, вдруг на входе меня примут за школьника, как ты сегодня. — Этот клуб — мои владения, поэтому можешь не переживать. — Тогда поехали.

***

Хёнджин смеётся чуть ли не до разрыва гортани, пинает Чанбина под зад, а тот его в ответ, веселится на полную катушку! Чанбин считает, что ещё одна удача в жизни человека — это найти такого же придурка, как и ты сам, чтобы было приятно смотреть, интересно слушать, молчать не в тягость, смеяться как лошадь и с нетерпением ждать новых встреч.

***

Минхо плачет молча. Всегда так делал. Давился этой жидкостью изнутри, не выплёскивал ничего наружу. — Плачь до тех пор, пока слёзы не утратят смысла, мой мальчик, — слова отца, заботливое прикосновение к жёстким волосам и лёгкий хлопок по спине. Папа не бросил сына, хотя самому было тяжко: узнать об измене жены, наблюдать кончину близкого друга, потерять работу, — Всё. В. Один. День. А потом сидеть на кровати с любимым сыном, успокаивать его и отгонять навязчивые мысли. На Минхо в тот день набросилась собака, когда он возвращался со школы. Она укусила его за ногу, испугала. Десятилетний мальчишка сумел схватить камень, чтобы её отпугнуть. Поблизости не было ни души... Домой он прибежал быстро, весь дрожал и не мог перестать плакать. Отец был рядом. Всегда... Сейчас Минхо очень тяжело без его поддержки. Когда Минхо исполнилось четырнадцать, от них с отцом ушла мама. Теперь поддержка требовалась им обоим. Отец сломался, в то время как его сын с каждым днём воспитывал в себе очень сильного человека. Хёнджин сделал его воином, и Минхо этого никогда не забудет. Я скучаю, мне не хватает Джинни и мамы, но они сделали свой выбор...

***

У Минхо мокрые волосы и продрогшее до нитки тело, одежда набекрень и унижение, тянувшееся длинным хвостом весь путь. Что я натворил?

***

Когда они вышли из душа, Джисон надел на друга свою футболку, и они оба отправились на кухню, чтобы почистить рыбу к дядиному приезду, но увлеклись ребячеством: чешуйка оказалась на лице Минхо, и Джисон сразу же попытался её убрать. — Серьёзно, Хо?! Я ведь только тебя помыл! В этот момент вошёл дядя. Очень вовремя. Он — человек импульсивный и никогда не станет разбираться в ситуации без криков и ссор. Если посмотреть глазами взрослого: его племянник водит рукой по щеке какого-то неизвестного мальчишки, который расхаживает по чужому дому в трусах и футболке. Дядька — типичный консерватор с жёстким воспитанием. — Ах, вы… — процедил он, налетая на парней, — это тебя так в Малайзии воспитали, да? Его злости не было предела, Джисон видел дядю таким впервые. Тот начал бить племянника попавшимся на глаза кухонным полотенцем, оскорблять. Минхо умолял прекратить, говорил, что вышло недоразумение, на свою беду схватил дядю за плечо, чтобы остановить, но тот снова воспринял всё как потенциальную угрозу. Он схватил Минхо за футболку и выставил за дверь. Минхо не переставал стучать в неё: Джисону требовалась помощь. — Сколько было говорено, не приводить сюда никого. Мне потом свои вещи по ломбардам искать, а?! Джисон не мог вставить и слова. Он ревел и пытался выбежать в подъезд. Взрослый разошёлся на полную катушку, говорил глупые и одновременно обидные вещи, но самым страшным в этой ситуации было то, что Джисону даже не дали объясниться, — его не хотели слушать. — Дайте пройти, — он пытался оттолкнуть дядю, — больше я не буду мозолить вам глаза и объедать, отпустите! Хотелось убежать, потеряться, чтобы не нашли никогда. Джисону ненавистен этот дом, этот мужик и эта грёбанная жизнь в семействе Хан. Дядя схватил Джисона и повёл за собой в ванную комнату, забрал оттуда чужую одежду и рявкнул: — Где его куртка?! Джисон заревел ещё больше, ведь если освирепевший дядька сейчас попрётся в его комнату, то обнаружит животных и утопит их вместе с племянником в ванне. Из-за гнева он не заметил котят, которые спали под кроватью. Дядя схватил куртку и обувь и вышел на лестничную клетку. Он швырнул вещи в Минхо и процедил: — Проваливай пока я добрый! — его лицо перекосило вспышками дикой ярости, — и к племяннику моему больше не суйся. Минхо попытался ворваться обратно в дом. Он думал, что ему удастся забрать Джисона, но сумасшедший дядя толкнул его так, что тот ударился больной рукой о перила. За дверью доносилось: — Пока ты живёшь в моём доме... Потому что я так сказал! Тебя нужно было сдать в приют, ты лишний для своего папаши, пойми уже наконец! У него своя семья, а ты — отголосок из прошлого… Лишний рот! Ты уже достал... Не смей так со мной разговаривать, ты здесь никто! Закрой свой рот… Всю свою жизнь ты лишь спишь и жрёшь за чужой счёт. Я даже помочь ничем не смог. Минхо и не представлял, что байки о дяде были настолько правдивы. Он не думал, что дядя Джисона — самый настоящий тиран. Минхо ещё долго не мог успокоиться, эмоции душили его. — Я заберу Хани оттуда, я заберу, — повторял он как в бреду.

***

Рядом никого нет: ни Чанбина, ни отца... Минхо смотрит на пустые бутылки из-под соджу. Они никогда не ассоциировались у него с алкоголем, нет. Даже сильные личности поддаются отчаянию. Страдания добивают, убеждая человека в том, что избежать их невозможно. Внутренние голоса наталкивают на плохие мысли. Минхо тянется к этим бутылкам, хочет разбить. Уже ночь. Прошло часов десять, как он вернулся домой. — Я устал, — шепчет Минхо, — бороться устал, страдать устал, прикрываться улыбкой тоже устал! — зомбировано повторял он, переводя взгляд с бутылки на пульсирующую вену. В дверь начали стучать. Если это хён, то лучше выйти к нему с пакетом на голове, дабы лица моего не увидел. Он глядит на себя в зеркало, такой вымотанный, вытравленный кот, и устало улыбается, открывает входную дверь с мыслями о приходе отца. Но увидев Джисона с огромным рюкзаком на спине и пледом, из-под которого выглядывали Суни, Дуни, Дори, Минхо вновь начинает реветь. Перед Джисоном он делает это открыто, не глотает слёзы, а позволяет им стекать по щекам. Друг проходит в прихожую, отпускает котят на пол и выдаёт: — Я не имею права в твои семнадцать разочаровывать тебя в жизни, — Джисон поджимает губы. Какой же ты придурок, Хан Джисон! Зачем принял весь удар на себя? Стало ещё хуже. Джисон приземлился на колени, ревел, просил прощения. Минхо пытался поднять друга, уверял его, что всё хорошо, мы справимся. — Встань, Хани, мне тоже больно! — умолял он. — В тот дом я больше не вернусь. — Тиши-тише, — Минхо приобнял его за плечи, — всё будет хорошо. — Мне очень жаль, что дядя так с тобой обошёлся... — Ничего-ничего, это его проблемы, Хани, не твои. Минхо успокоил Джисона и приютил.