Микродермал

      Минхо любил риски, притягивал опасности, оттого и курить начал, убивая запахом сигарет своё одиночество. Курил не в затяг — любил на полную грудь. Дымить у Чанбина не хотелось: тот не переносил табачную вонь. Затяжка дарит мне горьковато-сухой табачный вкус во рту и небольшое удовольствие. Попробовав впервые покурить в десять лет, я уже не мог бросить. Семь лет я смотрю на пачку и каждый раз убеждаюсь, что дурацкая привычка будет и дальше обслуживать мой рот, ведь она сильнее, намного сильнее моей воли. Приходится попотеть, чтобы нормально прикурить сигарету. Минхо держит во рту никотиновую палочку, шарит в карманах в поисках зажигалки. Из-за головы тянется чья-то длинная рука, угощая огоньком. Хёнджин встаёт рядом, слегка касается плеча бывшего друга своим и делает глубокую затяжку. Он такой же заядлый курильщик как Минхо, тоже любит забивать лёгкие смолой. Пьяному Минхо даже язвить не хочется. Немного шатает и подташнивает. Хёнджин задирает голову и пускает дым в небо. Не хочу дымить в сторону Хо. — Смотрю на Чанбина и Ёнджуна и сразу нас вспоминаю, — печально усмехнулся Хёнджин, — дразнят, заразы, своей идеальной дружбой. Он поворачивается к Минхо, краем глаза замечает скромную полуулыбку. Улыбка младшего всегда завораживала Хёнджина, такая красивая и до одури идеальная. Скучает… — Противно? — поинтересовался Минхо. — Скорее больно. Хёнджин так и не мог отвести взгляд от бывшего друга. Он докурил сигарету, кинул в ближайшую урну и спрятал руки в карманы. — А лучших друзей терять — всегда сплошная боль, Джинни. Особенно когда они не собираются спрашивать разрешения, прежде чем уйти из твоей жизни, — Минхо потушил окурок подошвой, — грязнут такие в своих проблемах, не желая показывать все свои душевные раны, — он поморщился. — Иногда приходится жертвовать собой ради спокойствия близких людей. Как бы натянуто это не звучало, но я рад, что ты сейчас не один. Тебе нужен человек, с которым ты будешь идти рука об руку. Мне намного спокойнее, зная, что за тобой приглядывают. На улице холодно. Хо сменил осеннюю одежду на зимнюю, а Хёнджин всё ещё носил лёгонькую курточку и дрожал от декабрьских морозов. — Ты проиграл мне желание, помнишь? Минхо чуть пошатывает после этих слов, но Хёнджин вовремя придерживает его за талию, чтобы тот не упал. — Валяй. — Почему ты оборвал со мной дружбу? Я долго ломал голову, пять лет вместе провели и завершили многоточием. Минхо плачет от осознания всей бессмысленности этой ситуации, использует своё желание в качестве ответа на вопрос, мучащий его уже четвёртый месяц. Хёнджин встаёт напротив, обхватывает руками тонкое лицо как раньше и просит: — Прибереги своё желание, Хо. Я отвечу сам, только перестань плакать. Такой как я и слезинки твоей не стоит, — успокаивал бывший друг, поглаживая скулы подушечками больших пальцев, — я прокололся, сейчас хочу вернуть всё обратно. Я не хотел тянуть тебя за собой, поступил эгоистично, подумав, что, избавив тебя от своего присутствия, ты вдохнёшь полной грудью. Снова старая песня. — Какой же ты глухой дебил, Джинни! — Минхо отстраняется, — сто раз тебе повторял, что я не откажусь от твоего присутствия рядом со мной, — он взял хёнджинову руку, осматривая побитую костяшку, — из-за твоей выходки я допустил, что тебя снова начали обижать. — Минхо, я уже не маленький, чтобы не уметь постоять за себя. Со своими обидчиками я справлюсь: у меня был хороший пример защитника. Минхо смотрел недоверчиво, явно недооценивая бывшего друга. — Скажи мне или разбей все надежды в дребезги: могу ли я претендовать на твою дружбу снова? — Хёнджин посмотрел беспокойным взглядом. Мне ещё не было так страшно… — Джинни, дай мне немного времени, — сказал Минхо, — я должен полностью убить неприязнь к тебе, всё же… — он громко выдохнул, — ты сделал мне больно своими действиями. Чанбин обозвал меня гордецом, но я тебя простил, просто подожди, когда я стану полностью равнодушным к нашей дурацкой вражде. — Это из-за Хана? Я взбесился, узнав о том, что ты нашёл мне замену… — Нет! Никакая Джисон ни замена, захлопнись, — крикнул Хо, защищая честь друга, — вы оба многое для меня значите, поэтому сравнивать вас нельзя. — Он ведь нравится тебе? — Хёнджин прекрасно знал ответ на этот вопрос, но всё равно спросил. — Ты мне тоже нравишься, — он наклонил голову на одну сторону, пытаясь сконцентрироваться на хёнджиновых словах. — Но ты никогда не ревновал меня к воздуху и не был увлечён до смены поведения. Старший почесал затылок. — Знаю… — Он тебя игнорит? Отшил? Оказался натуралом? — Хёнджин начал не на шутку волноваться и беситься с Хана. — Ему тоже нужно время, чтобы ко мне привыкнуть, Джинни. Я не знаю, сможет ли Хани воспринимать меня как парня, но сто процентов уверен, что сильно пожалею, если не попробую хотя бы заикнуться о своих чувствах. Разговор успокаивал. Они оба погрузились в приятные воспоминания былой дружбы. Минхо решил вернуться обратно в квартиру. — Кстати, — он обернулся, застыв на месте, — деньги, которые ты заработал, можешь оставить себе. Я больше не нуждаюсь в них. — Чан рассказал? — Хёнджин смутился. — Ты провонял моющим средством, которое я лично покупал в салон, — Хо потёр переносицу, вот-вот и его точно накроет сон, — сначала я подумал, что это Хани за меня подрабатывает, пока не заглянул на его настоящую подработку. Уже потом дошло, — он грустно ухмыльнулся, — кто как ни ты придёт на помощь, когда не просишь? Минхо делает пару шагов к подъезду, потом его хватают за капюшон и притягивают к себе. Хёнджин обвивает тонкую шею друга рукой, прижимается вплотную, не умея выражать нежность по-другому, — только безмолвие и касания, пробирающие с головы до ног. Он положил подбородок на холодную макушку, и Минхо ощутил, что к нему вернулась ностальгия. — Ты делаешь это иначе, — сказал Хо, почувствовав тепло. — Просто помолчи, Минхо! — немного занервничал он, обнимая крепко-крепко, — в кои-то веки застегни свой рот, прошу. Мы уже достаточно наговорили друг другу. Хёнджину сложно вот так в открытую сказать «я люблю тебя» одними губами, как Чанбину или Ёнджуну, он привык выражать свою любовь действиями. Объятия — равно забота и защита; ласка говорит о демонстрации привязанности; взгляд «глаза в глаза», когда старший обхватывает лицо младшего, означает сильное чувство любви. Минхо изголодался по хёнджиновым прикосновениям. Он обнимал меня всего доли секунд, а жизнь уже казалась мне не такого уж низкого качества. Даже сейчас ничего не изменилось. Хёнджин так и не признался в своих чувствах. Минхо не знал, что бывший лучший друг любил его не просто как «друга». Любил за то, что он такой — какой есть, за то, что рядом с ним Хёнджин менялся в лучшую сторону. Больно наблюдать с балкона за этой парочкой. Джисон, сглатывая ком в горле, уходит обратно в гостиную. Внутри что-то заклинило, когда влюбляешься, всегда так. Ревность послужила большим мотиватором, и Джисон решился на смелый шаг, который когда-то считал неразумным. Я признаюсь Минхо в том, что испытываю к нему. Хочу обниматься без повода, хочу любоваться им в открытую, а не украдкой, хочу держать его за руку, когда мы идём со школы домой. Я боюсь его реакции, особенно после Хвана; боюсь, что он посмеётся надо мной и отвергнет. — Это безрассудство, Джисон, — посылал сигналы разум, — он парень, который не умеет общаться без флирта и заигрываний, туманящих твой разум. Он просто проявляет дружелюбие к тебе, а ты путаешь это с чем-то другим. Одумайся! — Минхо особенный, — вмешалось сердце, — он дорожит тобой, оберегает и ревнует даже к неодушевлённым предметам. Присмотрись, Джисон. Если бы ты был ему безразличен, то он бы не обделял тебя вниманием. Не хочу тебя пугать, но ты влюбился. Дерзай, вдруг через пару дней Марс врежется в Землю! Вечное противостояние сердца и разума порождало в Джисоне — чувственное сознание, и он решил довериться новым ощущениям. — Простите, учитель, — обратился он к Чанбину, — можете записать меня на конкурс чтецов? Тот стелил себе на диване и чуть не разинул рот от удивления, когда услышал джисонову просьбу. Первое впечатление о нём — самый типичный хикикомори. Я просто не ожидал таких действий с его стороны. — Я с удовольствием запишу тебя, Джисон. Напомни мне на днях. У Джисона строчки красивые на бумагу ложатся из-за Минхо, половину тетради исписал. Хочу красиво выразить ему свои чувства, не хочу облажаться, даже если получу отрицательный ответ. Я никогда не признавался кому-то, не влюблялся, если только в интересную музыку. Первый раз должен быть ярким.

***

В чанбиновой квартире остались лишь Хван и Чхве, остальные разошлись. Чанбин расстелил себе диван и уже завалился к стенке, как ему в лицо прилетела подушка. — Слушай, это какой-то анекдот! — шёпотом тараторил Хёнджин, — я с Ёнджуном спать не буду, он принимает меня за дакимакуру, понимаешь?! Он завалился рядом с Чанбином, повернулся к нему лицом и стянул большую часть одеяла на себя. — Не только понимаю, Джинни, но и отчётливо представляю. У учителя тело — контурная карта для тату. Мужчина не ограничился одними руками: торс и спина тоже напоминали ему о каких-то периодах жизни. — Я стянул его рубашку, потому что твои мне не по размеру, и свалил по-тихому как наш Ликси, — продолжил Хёнджин. Феликс! Чанбин мысленно влепил себе пощёчину. Надо будет позвонить ему завтра и спросить, как добрался. — Кстати, о нём, — Хёнджин выдержал паузу, — Бинни, не спи! Младший сильно потряс его за плечи, чтобы того не накрыло во время разговора. — Джинни, это важно? Феликс что-то натворил? Минхо его обидел, поэтому он уехал? — зевнул тот. — Мне кажется, ты ему нравишься не как приятель. У него одновременно взгляд влюблённого и помешанного человека. Я просто хочу убедиться, что очень сильно ошибаюсь, Бинни. — Влюблённого? — Чанбин не поверил своим ушам, — он просто очень милый парень, возможно, я просто вызываю у Феликса восхищение, но точно не любовь, Джинни. Такие наблюдения пугали. Чанбин не помнил, как сблизился с белокурым пареньком, как начал готовить с ним на одной кухне и получать от этого удовольствие. — Во время игры он осыпал тебя «интересными» комментариями, а когда мы с тобой дурачились, то, чёрт возьми, я уверен, что Ликс был готов меня придушить! — Хёнджин старался говорить как можно тише, чтобы не навлечь на себя Ёнджуна с соседней комнаты, — будь повнимательней к нему. Чанбин задумался, вспоминая брауни, приготовленные Феликсом. — Хорошо, — выдавил он. Учитель приподнялся, чтобы пойти и выключить свет. Хёнджин тогда получше разглядел татуированную спину. — Спокойной ночи, Джинни, — пожелал он, возвращаясь обратно. Хёнджин пристроился поближе, приобнимая друга. Он любил скиншип, а Чанбин, вроде как, был не против недостающих объятий, позволяя младшему проявлять тактильность. — Один вопрос, — попросил тот, — и я усну. Почему люди так быстро сближаются? Раньше Хёнджин задавался этим вопросом, когда Минхо подружился с ним, теперь — Чанбин, ведь он сблизился с ним, считай, с первых минут их знакомства. — Если человек очень быстро сближается с кем-то, значит, ему в жизни просто не хватает именно таких людей, поведения, чужих мыслей и прочего. Можно дружить невесть сколько и не чувствовать близости, а можно поболтать пару минут и найти свою родственную душу за разговором. Вот поэтому Хёнджину нравилось проводить время с Со Чанбином: тот всегда мог помочь выпутаться из собственных мыслей, растолковать и направить, несмотря на то, что пил как скотина. — Бинни, ты лучший, — Хёнджин приподнялся и нежно проорал в ухо старшему, — теперь можешь спать со спокойной совестью хоть до обеда! — Джинни, это не я «лучший», а ты правильно понимающий. Сладких снов, но вряд ли нам удастся поспать хотя бы до обеда, — Чанбин перевернулся на живот. — Почему? — Я ведь говорил, что стараюсь снимать для Джуни отель…

***

Джисон не поехал в общежитие, остался у Минхо, тем более за ним нужен был присмотр. — Ты очень налегал на пиво под конец вечера, я поставлю тебе тазик у кровати на всякий случай. Пока Джисон хлопотал, Минхо уже во всю растянулся на кровати, морщась от неприятных ощущений во рту. Он впервые так напился. Когда вернулся после уличного перекура, снова уничтожил бутылку, забрал Хани и ушёл домой. Старший накрыл его одеялом и собирался поспать на отцовском диване, чтобы не мешать. — Доброй ночи, — пожелал он и потянулся к выключателю. — Красавчик, — прохрипел Минхо закрытыми глазами и похлопал по месту рядом с собой, — поспи со мной, — попросил он. Будто и не съезжал никуда… Джисон прилёг рядышком. Он смотрел на Минхо с большой нежностью, пользуясь возможностью, что тот засыпал. По одному взгляду можно было понять, что появилась долгожданная искра. — Красивый? — улыбнулся Хо, приоткрыв один глаз, заставляя Джисона смутиться, — попался, Хан Джисон! Минхо и правда застал врасплох. Джисон накрыл его одеялом и резко поднялся с кровати, чтобы выключить свет. Он лёг обратно, а Минхо, чтобы быть уверенным в том, что красавчик-бурундук не сбежит от него в гостиную, откинул одеяло в сторону и закинул на Джисона ногу. — Возможно, я не вспомню, какую чушь нёс этой ночью, поэтому не упущу возможность сказать тебе кое-что, Хан Джисон. Я очень избалованный, привык, что чуть ли не весь мир вертится вокруг моей персоны, ха-ха. Меня бесит, что ты обнимаешься с кем-то другим, сразу хочется засунуть тебя подмышку, унести в укромное место и упаковать в мешочек, я, кстати, классно их завязываю, — язык заплетался, но Джисон слушал со всей внимательностью. Ты — моя новая форма эгоизма, Хан Джисон. Спустя некоторое время от Джисона наконец-то последовал ответ. — Тогда ты тоже, — он невесомо ударил колено Хо, — обнимай только меня. Но в ответ лишь тихое сопение. Если им не суждено быть вместе, то с чего вдруг судьбе сводить их? Оба верили в то, что невозможно заставить себя влюбиться, — это идёт от сердца, но если молчать, то можно смело клеить на свою спину табличку «балбес».

***

Хёнджин вздрагивает от громкого шума, будит храпящего Чанбина и достаёт телефон из-под подушки, чтобы посмотреть время. 06:43 Какого чёрта?! — Бинни, что происходит? Это воры?! Он и впрямь испугался не на шутку, вцепившись в чанбиново плечо. — Тихо, тихо, Джинни. Это Ёнджун проголодался. У Хёнджина чуть глаза из орбит не вылетели. Он потёр лоб, возмущаясь полушёпотом. — Серьёзно?! В семь утра! Почему ему не спится, Бинни, — вздохнул младший, откидываясь на подушку. — У Ёнджуна чуткий сон, вечно просящий покушать желудок и заряд энергии даже после попойки. Он не горит желанием это контролировать, так как я уже привык к его выходкам. Сейчас ещё врубит музыку и запоёт, гремя тарелками, — Чанбин говорит спокойно, немного хрипя, а затем отворачивается к стенке, чтобы продолжить сон. Хёнджин, казалось, застыл на месте. Боже, что ещё выкинет этот взрослый ребёнок?! Мне в туалет сходить приспичит, а он дверь с петель снимет, чтобы показать прикол из Твиттера, а то и хуже, — на коленки мне сядет просто так… за компанию, чёрт возьми! Всё же ему нужно больше времени, чтобы свыкнуться с поведением Чхве Ёнджуна. Хёнджин спокойный реалист, а не отбитое на всю голову «недоразумение», живущее моментом и пускающееся в пляс по зову сердца. — Как просили! — Ёнджун заходит в гостиную громко, лишь оваций не хватает для полной картины, — песня «Ice» разными голосами. Родные мои, не благодарите. Потом звучит что-то похожее на неисправную флейту, и Хёнджин удивляется невозмутимости Бина, пока Чхве открывает шторы. Кто просил?! Иди, сука, спать. Знал бы, любой ценой отправил бы ночевать Джуна в гостиницу… Взрослый прыгает на диван к остальным, придавливая Хёнджина своим весом, на что тот начинает кряхтеть. — Господа, вы меня пугаете, хватит спать, вы чего! Тут Хёнджин вспоминает, что Ёнджун живёт совершенно по другому часовому поясу. Ну надо же его хоть как-то оправдать. Лучший друг что-то бубнит в ответ, прячась под подушку, Хёнджин так вообще подумывает об убийстве. Душа компании, такой спонтанный выдумщик, знающих толк в развлечениях и создающий вокруг себя полный кавардак! Его любят и одновременно ненавидят окружающие, на что Ёнджун забивает огромный болт, зная, что близкий человек вытерпит любой его каприз. Я завидую, он выглядит обдолбанным даже без колёс. Чхве собирается сработать как будильник, открывает рот. Хёнджин, мысленно выругавшись, поворачивается к новому другу и затыкает рот, наваливаясь сверху. Пора отвезти Джуни в клуб гробового молчания, честно…

***

Феликсу было противно от своего опухшего лица. Он много плакал прошлой ночью из-за учителя, не притронулся к портрету, который должен закончить к новогодним каникулам. Проспав до двенадцати, он наконец-то решился выйти из своей комнаты. На кухне его ждал приятный сюрприз. — Смотри, у тебя в таблице прописано десять задач, средний процент их выполнения снизился до пятидесяти семи за последний год. За прошлый год процент достигал восьмидесяти, что не приводило к такому упадку. На его любимом стуле сидел не менее любимый учитель, склонившийся над какими-то бумажками мамы. Вероятно, проблемы в отчётах, так как Элис не раз жаловалась, что её бутик модной одежды терпит убытки, а с уходом отца из семьи денег стало крайне не хватать. Феликс продолжает щипать себя до тех пор, пока Чанбин не замечает его в дверном проёме. — Привет, Феликс, — здоровается он, снимая очки. И Феликс рад поприветствовать учителя в ответ, только молчит от осознания того, что стоит в одних боксерах перед взрослыми, на голове гнездо, а под глазами Марианские впадины. Будь перед ним Джисон или тот же Минхо, он бы не застеснялся, но — Со Чанбин. Стало стыдно, а в голове образовалась дилемма: То ли к соседям снизу провалиться, то ли продефилировать? — С тобой здороваются, прояви уважение, Феликс, — мама строга как никогда. — А ты гостеприимство. У тебя гость, которому ты даже чай не предложила, но зато сразу посвятила в свои проблемы, — обиделся сын. — Феликс, — сказал Чанбин, откладывая бумажки, — я просто приехал забрать свои байкерские перчатки, которые забыл в прошлый раз. Увидел, что твоя мама дико психует с того, в чём не разбирается… — Разбираюсь, — процедила та, перебивая. Со нахмурился, потому что терпеть не мог, когда ему говорят под руку. — …решил помочь ей с её бизнесом, — закончил он, — я не планировал пить чай, но большое спасибо за проявленное гостеприимство. Феликсу всегда не по себе, когда Чанбин начинает разговаривать с ним: сразу складывается ощущение, что его отчитывают. Белокурый и сам не заметил, как встал в позу провинившегося: руки за спиной, голова опущена. — У нас даже есть нечего, у домработницы выходной, о каком чае может идти речь, Феликс? Опять разозлил её, лучше бы в комнате остался. — Что мешает тебе приготовить завтрак? — спросил Чанбин. — Ты думаешь, я умею?! На что мне домработница тогда? — фыркнула Элис. Учитель томно вздохнул, явно не планируя ссориться сегодня тем более при ребёнке. Он скрестил руки на груди, откидываясь на спинку стула. Как же она раздражает… — Давай я закажу еду? — предложил Чанбин. — Сегодня ты закажешь еду, завтра оплатишь все наши счета, через пару недель пристроишь в дом дворецкого… нет, Со Чанбин! Не заставляй меня испытывать неудобства, — Элис стояла на своём, её голос с каждым словом становился всё твёрже и твёрже. — Значит, давай что-нибудь приготовим? — Чанбин тоже не собирался сдаваться, вспоминая голодный обморок Феликса. — Ты повар? — ухмыльнулась та, — лично я — нет. — Я тоже, — как бы не хотелось это признавать. Когда они успели стать такими добрыми друзьями? Учитель упоминал, что встретил маму в клубе, но когда это стопка алкоголя сближала мужчину и женщину? Феликс был в замешательстве. Он не знал, как реагировать на такое. У меня родители недавно развелись, а учитель Со яро пытается косить под примерного отца. Попахивает предательством и дурдомом. Никакой нормальной реакции, Феликс уже начинает срываться на маму, потому что злится из-за крутого учителя-байкера, интерес которого по отношению к школьнику постепенно угасал. — Давайте я сделаю жареный рис с яйцом? Таким жестом ребёнок попытался загладить свою дерзость по отношению к матери, но та как всегда отреагировала по-своему холодно. — Оденься сначала подобающе, а уж потом берись за дело, Феликс. Проблемы на работе служили проекцией её настроения в семье. Элис не умела всё держать в себе, не умела не беситься с любой мелочи, не умела быть ласковой к сыну или бывшему мужу, готовить, чёрт возьми, тоже не умела. Элис была на грани банкротства, весь негатив с этой ситуации пришёлся на сына. Чанбин бесится, но в то же время понимает её. Большинство взрослых под давлением собственных проблем вымещают свою агрессию на детях, не понимая, что тем самым калечат жизнь. — Прости, хорошо, — сын, готовый вот-вот заплакать, послушно покидает кухню. — Элис, — мягко начал Чанбин, дотрагиваясь до её плеча, — перестань упрекать Феликса по любой мелочи. Я понимаю, ты устала от всего происходящего, но твои эмоциональные срывы травмируют его психику. Готов поспорить, ты не посвящаешь Феликса в свои неприятности. — Дело не в моих срывах или проблемах, Чанбин. Мой сын несамостоятельный, неблагодарный мальчишка, у которого ничего не получается. Он не слушает меня, огрызается, делает назло, а когда я пытаюсь поставить его на место, то на его лице тут же выступают крокодильи слёзки. — Но ты не забывай, что дети — это отражение родителей и их поступков. Чанбин подходит к холодильнику, вытаскивает нужные продукты и идёт мыть руки, пока Элис пытается разгладить складочки на своём лбу, появившиеся впоследствии постоянно хмурого лица. По ней не видно, но она очень благодарна учителю — своей единственной поддержке на данном этапе жизни. Он помог ей взять себя в руки, напомнил кто она, с бизнесом выручил, потому что реально разбирался лучше неё. За все прожитые годы Элис ещё не встречала по-настоящему сильных мужчин. Она росла без отца, всегда ровнялась на мать, муж ей мягкий достался, сын-нытик. И тут — Со Чанбин, на которого нельзя кричать, нельзя ругаться или оскорблять. Он не допустит такого к себе отношения. Такое ощущение, что все когда-то окружающие меня мужчины были просто репетицией перед встречей с Чанбином. — О чём думаешь? — спросил Чанбин. — А? — Элис и не заметила, как немного подвисла, погружаясь в собственные мысли, — думаю, уволить половину сотрудников, чтобы сократить расходы. — А могла бы посвятить несколько минут готовке с сыном. Промой рис или разогрей масло на сковородке, — скомандовал он, вытаскивая из холодильника яйца для омлета. — Хватит играть в начальника, мальчик, — возмутилась Элис, подходя к нему, — не забывай, что в моих глазах ты точно такой же ребёнок, как и Феликс. Как только она хотела вытащить сковородку, со стола скатилось яичко. Оно упало на пол, запачкав женские тапочки. — Ты бы ещё на голову к себе его положил, Со Чанбин! — выкрикнула Элис, затопав на одном месте. Чанбин смеялся с этого неадекватного, неконтролируемого эмоционального состояния, с этой чрезмерной жестикуляции. Таких истеричек ещё поискать! — Элис! — он громко выкрикнул её имя, привлекая внимание, вскинул бровь и как-то по-издевательски ухмыльнулся, — это всего лишь куриное яйцо и паркет, который снова будет чистым. Уберёшь — не сломаешься. — Да? Просто яйцо? Хорошо… На правах своей нервной системы Элис позволила себе разбить о мужскую голову второе яйцо. — Помоешься — не сломаешься. — Ты либо истероидная, либо психопатка, — криво улыбнулся Чанбин, смахивая желток с волос. Он не понаслышке знает, что из себя представляют подобного рода истерики, потому и не собирается отвечать агрессией на агрессию, терпит. Чанбин подходит к крану, чтобы промыть грязные участки головы, смочив руку, запускает брызги в сторону непутёвой мамаши и выдаёт: — Остынь, агасси, — учитель неотрывно смотрит, ждёт, когда на него набросятся и растерзают за такие выходки, но искренне веселится в душе. Со стороны ситуация выглядит глупо: двое взрослых страдают ерундой, дразнят друг друга, переводят продукты, но почему тогда их лица выражают необычайную лёгкость без толики обиды? — Извини, — она сама не ожидала такой реакции, — я погорячилась. Всё же ты мне не муж, чтобы и на тебе срываться. — Тут грязно, — на кухне появился Феликс, изо всех сил делая вид, что закрыл глаза на дурацкий задор взрослых, — я поставлю воду кипятиться, сможете посмотреть за ней? Он очень расстроился, наблюдая за мамой и учителем во время их «потасовки». Было неприятно. — Да, — опомнилась Элис, — я… я посмотрю за водой, — заикалась она. У Ликса особый вайб на учителя Со и ассоциации обычно с книгами. Если представить его эмоциональное состояние в виде печатной версии, оно бы выглядело так: один листик счастья, и сто страниц нестерпимой грусти. Эти трое смахивали на настоящую семью во время приготовления завтрака. Феликс никогда не чувствовал себя одновременно грустным и счастливым. Он никогда не делал что-то вместе с родителями, было непривычно, но интересно. Бывшие супруги Ли не выполнили свой самый главный долг — не научили единственного сына любить и ценить, зато подавали самый наихудший пример.