Микродермал

      Морозная ночь пахла звёздами. Минхо по привычке суёт руку в карман старого пуховика Джисона: новый разодрала овчарка, и Джисон сразу же избавился от него, чтобы не напоминать Минхо о том дне. Парни не торопясь шагали к дому Хо. Было поздно. — Я пешком, — сказал Минхо, надевая обувь, — красавчик мой бурундук, ни у меня, ни у тебя нет денег на такси, поэтому я пускаю ноги в ход, — отшучивался он, а у самого голос слегка подрагивал. Минхо жаворонок, но никогда не отказывался погулять по ночному городу в чьей-либо компании, — один он редко куда-то выбирался, разве что до мусорки. — Я провожу, — Джисон срывается с места и начинает быстро надевать верхнюю одежду. Он думал, что Минхо закажет такси, поэтому не было причин для волнения. — Да-да, красавчик, — Минхо закатил глаза, а Джисон начал что-то торопливо искать в тумбочке, — дойдём до меня, а потом попрём обратно, или ты думаешь, что я допущу твоего одинокого похода под луной? — он опирается плечом о стену и с игривой улыбкой наблюдает за движениями Джисона, за его пучившимися венами на руках и поджатыми губами, с которых срываются тихие маты, — Хан Джисон, Хан Джисон, Хан Джисон, зад у вас что надо! — Да где они? — чуть слышно ругается Джисон. — Что ты там ищешь? Любопытство Минхо главенствует. Он присаживается на корточки рядом со старшим и устремляет пытливый взгляд в глубь тумбочки. — Деньги, — он легонько ударяет купюрами по голове Минхо, — теперь нам не придётся ходить туда-сюда. Обратно я поеду на такси, чтобы ты не волновался. Такой расклад устраивает обоих. Минхо затягивается сигаретой. Он пытался бросить на этой неделе, но ничего не вышло. — Хани, пусть пачка полежит у тебя, — младший протягивает мэвьюс, — если ничего не выйдет, то я заберу её обратно. — Хо, ты всего лишь протянул мне сигареты, а твой вид уже кричит о том, что у тебя ломка. — Не курил до этого несколько часов, Хани, — от табачного голода Минхо был похож на девушку во время предменструального синдрома. — Я ведь выкину её, Хо, — прищурился Джисон, забирая мэвьюс и пряча в рюкзак. — Не выкинешь, Хани, — на лице младшего отразилось беспокойство, — иначе я вообще не смогу бросить. Когда придаёшь кому-то или чему-то большое значение, то автоматически включаешь режим зависимости. Я сильно зависим от никотиновых палок, поэтому не уверен, что смогу с лёгкостью хвастать удачной попыткой навсегда избавиться от вредной привычки. Всё же я её раб. Даже самые непокорные, упрямые и строптивые парни не в силах бросить вызов пленительному дыму табака, — особенно тогда, когда курение было отличным болеутоляющим в тяжёлые времена. — Похоже я выбрал неудачную неделю, ха-ха, — смех с привкусом отвращения к собственному слабоволию. Он держит сигарету между губ. К ней тянется джисонова рука и зажимает между двумя пальцами. Подобно вечно курящему Минхо, Джисон делает свою глубокую затяжку. — Пополам, — настаивает он. Минхо недовольно смотрит исподлобья, прикрывая ощущение вины своим эмоциональным несогласием. Джисон быстро расправляется с сигаретой и грустно ухмыляется. — Ну что, тяга к сигаретам всё такая же сильная? — он закидывает руку на шею Минхо и кладёт непокрытую голову ему на плечо, — я сам этого захотел, Хо, ты меня не вынуждал. Я пробовал курить и раньше, но выходило хреново. Джисон готов вешать на уши Минхо лапшу любой длины: он не хотел повторно пробовать курить — здоровье Хо молчаливо вынуждало его делать это. Стимул… — Хани, ты не должен. Это безрассудство… — Минхо пробирает настоящая агония нервов и дурацкой вины. Он крепко зажмуривает глаза, стискивает зубы, чтобы не начать словесную атаку в свою сторону, сжимает кулаки, предотвращая желание съесть эти мэвьюс прямо на месте. — Ты тоже, — Джисон притягивает Минхо очень близко и бегло целует в щёку, — когда поймёшь это, тогда прекращу это безрассудство. С ним спорить бесполезно, запрещать что-либо — тоже. Минхо уважает каждое его решение, мнение и поступок, какими бы опрометчивыми они не казались. — Спасибо. — Давай сфотографируемся у фонтана? Я подчистил память телефона, — Джисон берёт Минхо за руку и ведёт к красивым ракурсам. Вода в фонтане замёрзла, и он стал похож на ледяную фигуру. Джисону было важно предотвратить болезненную рефлексию поступка, в которую Минхо понемногу начинал впадать. Сначала заставил почувствовать дерьмом, теперь лезу из кожи вон, чтобы всё исправить. Джисон нелепо шутил, и Минхо постепенно начинал улыбаться. Он выхватил джисонов телефон, примеряя на себе роль фотографа. — Хан Джисон, покажите мне позу… самой сексуально белки, — Минхо радуется и смеётся в ответ на джисонову гримасу, — там ветка рядом, зубами подцепи, — вполне серьёзно продолжает младший, — мне за это фото такую премию дадут, ха-ха. — Кто? — Девственникам не понять, куда я буду фотографию отправлять, — Минхо, издеваясь, похлопал ресничками и получил снежок. Так приятно от осознания того, что ты фотографируешься не ради новой аватарки в инсту, а ради хороших воспоминаний. Галерея Джисона пустовала, пока он не познакомился с Минхо. Они наделали много фотографий. Минхо пару раз звонил отец: — Уже потерял? — Сынок, двенадцатый час ночи. — Ха-ха, мне не четырнадцать, пап. Я уже подхожу к дому, не беспокойся. Он отключился. — Ну что, красавчик, пора перестать ублажать сугробы нашими задницами. Они дошли до подъезда. Кругом стояла непроницаемая тишина. Минхо обернулся к Джисону, у того замерзли нос и уши, поэтому Минхо решил не мучить обоих долгим прощанием. — Бабок у подъезда нет, поцелуешь? — Да мне и бабки твои не помеха, — самодовольно фыркнул старший. Минхо приблизился настолько близко, что они с Джисоном мягко соприкоснулись лбами. Младший натянул на него капюшон и попросил хотя бы изредка надевать шапку. — Простудишься, Хан Джисон. Но тот не думал о здоровье, он думал о том, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Не существовало пределов радости последних часов, наполненных жизнью и душевным спокойствием. В такие моменты Джисон чувствовал себя живее всех живых. Забота Минхо здорово влияет на него, а сегодняшняя ночь точно останется в памяти как самое счастливое событие. Джисон дарит прощальный поцелуй, который чем-то отличается от предыдущих. Оба не замечают, как начинают постепенно надвигаться на железную дверь: чувства слишком охватывают, душат и не позволяют голове здраво мыслить. Горячее тело Минхо вжимается в дверь, и он чувствует, как начинает сносить крышу. Джисон расставляет руки по обе стороны и уничтожает миллиметровое расстояние между собой и Хо. Пусть хоть весь мир смотрит на нас, мне всё равно, главное, что мой взгляд направлен на того, кем я безмерно дорожу. — Знаешь, при том что я с головы до пят пошляк, таким развязным я себя ещё не чувствовал, — сквозь поцелуй шепчет Минхо, широко улыбаясь. — Я начинаю превосходить тебя? Минхо уткнулся холодным кончиком носа в джисонову шею, чувствительно реагирующую на прикосновения. Старший начал дёргаться от издевательской щекотки и тёплого дыхания. — Ай, Хо! — вскрикнул Джисон, когда младший перешёл на засосы, — как я буду доказывать Феликсу, что мы не заходили дальше поцелуев? Минхо отстранился. На его лице появилась ехидная улыбка. — Легко исправить, Хан Джисон, — он потянулся к молнии джисонова пуховика, — это явно лишнее. — Э-э-э, — Джисон перехватил руки Минхо и поднял их над головой. — Ха-ха, я пошутил, Хани, — старший взглянул недоверчиво, поджал губы, весь его вид требовал продолжение ответа в стиле Ли Минхо, и тот не заставил себя ждать, — лишняя на тебе не только верхняя одежда. — Как предсказуемо, Хо, — он выпустил руки и поцеловал Минхо в висок, — мне пора. Он отходит на пару шагов и слышит недовольное «воу-воу-воу». — Ты сказал, что поедешь на такси. — Я закажу машину на следующей улице, так будет дешевле. Спокойной ночи, Хо, не стой на холоде, я начинаю сердиться. — Ночь обещает быть неспокойной, ты слишком горячий, Хан Джисон! Минхо специально орёт это на всю округу, чтобы напоследок как следует поиздеваться. Крик поднимает собак, кто-то из жильцов включает свет и открывает окно, тогда Джисон натягивает капюшон посильнее и ускоряет шаг. Он не собирался заказывать такси: Минхо нужно было как-то убедить. Джисон не боится бродить по ночам в одиночестве. Он любит это время суток. Красные наушники остались в общаге. Джисон подключает AirPods. Не успеет он включить песню, как приходит сообщение о пополнение счёта. Чёрт. — Я ведь просил — без подачек, — он не здоровается с отцом, грубит, — мне переслать всё обратно? Я могу. — Сынок, это не подачки. Я хвалю твою самостоятельность, но она сопровождаема волнением за тебя. Вдруг ты голодаешь и не говоришь, будучи гордецом. Воспользуешься деньгами, когда посчитаешь нужным. Да, у Джисона сейчас плохое материальное положение, но с деньгами у него иные ассоциации: откуп, равнодушие и холод отца, «нахлебничество» как постоянно твердила бабушка — самые точные описания. Ещё с детства Джисону в голову въелась ужасная фраза: «Я же не жалею на него денег, зачем мне читать ему сказки и провожать в школу?» Не это нужно слышать детям. Точно не это. — Спасибо, — неожиданно для самого себя выдавливает Джисон, — но пусть это будет последний раз. Я уже научился сам себя обеспечивать, всё хорошо. Отец не сразу подбирает нужных слов для ответа. — Я должен лечь спать. Доброй ночи, — сказал Джисон. Он быстро отключается, опирается о ближайший забор, чтобы переварить недавний разговор. «Спасибо», «Доброй ночи», «Всё хорошо»? Дышать становится трудно. Ощущения совершенно другие. Мне впервые не хочется разбить телефон после звонка. На дисплее появляется фотография Минхо в оранжевой толстовке. — Да? — отвечает Джисон. — Доехал? — тон у Минхо подозрительный. Кого я собрался обманывать? Местного Локи? — Я пошёл пешком, — сдаётся он. — Я в курсе. Моя болтовня не против проводить тебя до дома. Знаешь, несколько лет назад я смотрел один впечатляющий фильм… Голос Минхо — лучше любого успокоительного, мягкий мелодичный спокойный. Джисон будто включил радио.

***

И снова жизнь меня нещадно поимела. В какое место будет следующий удар? Неизувеченных осталось мало… Слишком много боли за несколько часов. Хёнджин не знает, как объясняться перед Чанбином. Он подверг их с Ёнджуном большой опасности. Почему они вообще рисковали ради меня? Чанбин спешит к нему. Будет лучше, если ты врежешь мне, Бинни… — Впредь не играй моими чувствами, Джинни. Ты ведь знаешь, я готов сотню раз погибнуть с тобой морально, только бы ты не молчал о своих проблемах. Чанбин вспомнил порезы на руке, которые Хёнджин обнажил перед ним. Они были явными, видимыми, после этого Чанбин начал замечать «скрытые шрамы»: душа изобилует такими, они не для внешнего мира, но причиняют мучительную боль. Не продолжай, Бинни, твои слова для меня весомее всех. Меня тошнит от неправильного выбора, вранья, недосказанности и себя. — Мы поговорим с тобой позже. Не таи весь ужас в глубине своей души. Отпусти. Чанбин не обвиняет, не ругает и не упрекает, наоборот, он относится с пониманием, и всегда относился. Учитель заключает Хёнджина в крепкие дружеские объятия, и обоих пронизывает большая печаль. Почему жалость людей добивает нас сильнее? Ты делишься с человеком своими переживаниями, сдерживаешь слёзы, а когда он начинает утешать и обнимать тебя, то глазную дамбу срывает — слёзы. Хёнджина больше не держат ноги. Он хватает друга за предплечья, утыкается мокрым лицом ему в щёку, извиняется за «соль», которая попадает Чанбину на губы. — Бинни, прошу, давай убежим куда-нибудь очень далеко. Я заебался. Я потерялся и начал походить на какого-то бродячего ребёнка. Я не идеал, но вместо того, чтобы позволить мне измениться в лучшую сторону, жизнь делает из меня мученика и обрекает на непрекращающиеся страдания! Он сломался. — Тише-тише, Джинни, — Чанбин кладёт ладонь ему на макушку и слегка поглаживает подушечками пальцев, — ты не сдашься, ясно? — шепчет он на ухо твёрдым и уверенным голосом, — ты выревешь всю свою боль: сначала мне в плечо, затем в подушку, в сон, а когда плакать будет нечем, взглянешь на своё отражение в зеркале и выдавишь самую ядовитую ухмылку, покажешь средний палец, и похвалишь себя за выдержку. На самом деле человек намного сильнее, чем он думает. Это лишь вопрос времени. Да, жизнь нас не просто ломает, она толкает в дерьмо, надсмехается, но это твоя жизнь, Джинни. Покажи ей кто главный, задай трёпку, и тогда она точно запляшет под твою дудку. Феликс и Ёнджун стоят далеко в стороне. Белокурый понимает, что его хён связался с очень плохим человеком и сильно настрадался. Ёнджуна же удивляет совершенно другое. Когда-то я точно также успокаивал одного маленького худощавого несмышлёныша. Как давно это было. Ты удивляешь меня всё больше и больше, дорогой. Я никогда не понимал: почему учитель? Даже будучи крутым предпринимателем, ты никогда не отказывался от своего «учитель Со». Теперь до меня дошло. Кто если не учитель Со задаст правильное направление потерянным детям? — Ёнджун, с хёном всё будет в порядке? — Феликс оглядывается на побитых людей из тэминовой компании. — С ним всё будет в порядке, Феликс, если рядом будет тот, кто постоянно будет отгонять от него негатив и оказывать поддержку, — Ёнджун не может оторвать взгляда от Чанбина и Хёнджина, — история повторяется, — он видит себя на месте лучшего друга, а в Хёнджине — хилого Со, — исход будет очень предсказуемым, Феликс. Хёнджин будет самым сильным во всех смыслах, я уверен. Феликс, глядя на учителя и хёна, видит совершенно иное: Я всегда знал, что никогда не смогу занять его место. Я знал, что ты не будешь смотреть на меня так, как смотришь на него. Я — не он. — Успокаивайся, — Чанбин хлопает Хёнджина по спине, — Тэмин тебя больше не потревожит. Он хуёвый эпизод в твоём личном кино, Джинни. Сколько раз меня спасали эти карие глаза? Не счесть. Твои тату, сильные поступки и слова, нежность в голосе, правда в словах, скромная улыбка — как я буду обходиться без этого?! Мне и сейчас сложно оторваться от твоих объятий, Бинни. Мы плакали, обнажая перед друг другом душу. В тот момент я понял, что слёзы — признак сильных. Своим примером ты доказал мне это.

***

Ёнджун ещё успевал на самолёт: Чанбин домчал с ветерком. С ними должна была быть Рю, но после ужина с Элис и ссорой со свиноликом она поменяла билеты и улетела в штаты рано утром, не попрощавшись ни с кем из друзей. — Ха-ха, наша девочка забыла, что я знаю её адрес и могу наведаться на чай. Я поговорю с ней, дорогой. Вы частенько ругаетесь друг с другом, но долго обиду не держите, я вас знаю, — сказал Ёнджун. Наступает самый тяжёлый момент — прощание. Тяжесть возникает из-за того, что это Чхве Ёнджун — море весёлых воспоминаний и поддержки. Его болтовни будет не хватать, алкоголь станет не таким вкусным, жизнь вообще сойдёт за нормальную без его воплей по утрам? Красноречие, харизма, полное безразличие в сторону комплексов и беззаботность — прощайте. Феликс крепко обнимает Ёнджуна. — Боец, хорошенько заботься о Бинни, — взрослый потрепал Феликса по белокурой голове, — не спускай с него глаз. Я даже разрешаю разбить бутылку пива об его голову, если тот будет налегать на алкоголь. — Да, Ёнджун, я тебя понял, — подмигивает Феликс. Хёнджину хотелось бежать от реальности, закрыться в себе и не пускать даже собственное «Я». Он покидает заднее сидение, пересилив угнетённое состояние, чтобы сказать Ёнджуну слова благодарности. — Хей, не кисни — писюн отвиснет, Джинни, — подбадривает Ёнджун. Он сам обнимает вялого Хёнджина, который просто стоит столбом и грустно улыбается. — Джун, я… мне… — никакие слова не лезут в голову. Хёнджин всю дорогу ругал себя из-за Тэмина: за доступный секс, удовольствия и развлечения. Я мог с лёгкостью обойтись без этого, но юношеское любопытство взяло вверх. Мне хотелось новых ощущений, хотелось быть кем-то любимым, хотелось ласки, которой Тэмин так нещадно разбрасывался. Он трепетно касался меня пальцами, и я чувствовал себя нужным. Иллюзия. Обман с привкусом доступного тела и безрассудства. — Джинни, Джинни, никто тебя не винит, — Ёнджун слегка потряс его за плечи, — мы с тобой позже созвонимся, хочу, чтобы ты отошёл от пережитого кошмара, — он так любит тактильный контакт, что не может перестать лапать Хёнджина, — я был крут? — Ёнджун пытается отвлечь от дурных мыслей, хоть и понимает, что это непросто. — Ага, никогда бы не подумал, что ты умеешь драться, — Хёнджин заметно улыбается. Раньше Чхве его жутко раздражал, а теперь Хёнджин будет скучать. — Просто случая не представлялось, Джинни, — отмахивается тот и начинает громко смеяться, — я позвоню. — Давай. На душу Чанбина постепенно наваливалась какая-то тяжесть и тоска. Он стал задумываться о многом: о будущем, о дружбе и огромной ответственности перед школой. Недавняя ситуация выбила его из колеи и заставила сомневаться даже в том, в чём он был очень уверен. На протяжении всей поездки до аэропорта Чанбин частенько поглядывал в водительское зеркало: в нём отражалось хёнджиново лицо, не выражающее никаких эмоций, но сияющее унылой серостью. Сейчас он у меня на первом месте. Чанбин очень сильно переживает за Хёнджина. Полосы на запястье не дают взрослому покоя, каждый раз возвращаются в его голову и показывают кошмарные картины. Он вспоминает знакомство с Хёнджином. Помнит всё до мельчайших подробностей, особенно его тату. Ещё в процессе набивки Чанбин подметил, что его новый друг блаженно улыбался сквозь сморщенное от неприятных ощущений лицо. Не столь результат так волновал Хёнджина, сколь сам процесс. Мазохист? Когда мне били первое тату, я драл глотку диким ором! Вероятно, на тот момент, Хёнджин сильно жаждал боли. Обычно люди взывают к ней тогда, когда им морально плохо, — а физическая боль, как ни странно, заставляет нас забыть о жизненных проблемах. Хёнджин необычный: ранимый и одновременно такой выносливый! На следующем сеансе я обратил внимания на полосы. Вот тогда решил действовать и дать выплеск тому, что кипит внутри. Хёнджин ловит в зеркале внимательный взгляд Чанбина и грустно улыбается в ответ. Добивает, что о нём искренне заботятся, так чувство вины ощущается вдвойне. Он сидит с Феликсом в салоне ламбы, пока на улице прощаются лучшие друзья. — Ты как, хён? — впервые Феликс так осторожен в словах. — Чувствую, как на меня потихонечку кончает депрессия. — Ты можешь ночевать у меня, — Феликс поворачивается всем корпусом и хватает своего хёна за руку, — кровать у меня двуспальная, только в крошках. Феликс искренне пытается помочь. Как бы он не ревновал учителя к Хёнджину, привязанность и новая дружба были сильнее. Ему нравился Хёнджин, пусть они раньше играли роль кошки и собаки. — Спасибо, Ликс, но я хочу побыть один. Хочу избежать долгого разговора с тобой, Чанбином и Минхо. Последнему так вообще не нужно знать, во что я вляпался. Минхо не меняется. Я знаю, что он сделает с моими обидчиками. Не хочу создавать ему проблем, когда он наконец словил белую полосу. — Почему два месяца пролетели со скоростью чесания пупка? — взвыл Ёнджун, стуча по капоту. Чанбин и он сидели на бампере как в далёкие студенческие годы. — Время — понятие относительное, Джуни. — Да-да, сказал мой дорогой друг далёкому от философии, физики и астрономии человеку. У нас, банкиров, есть своё понятие о времени: время — деньги, ха-ха, — Ёнджун заметил, что Чанбину не до шуток, тот лишь устало кивал, дёргал уголками губ и быстро менялся в лице, — я вижу, что ты очень хорошо устоялся здесь, Бинни. Теперь я за тебя спокоен. — Я тоже, — Чанбин положил руку на ёнджуново плечо и с любовью потрепал его. — Я сказал Феликсу, чтобы он разбил бутылку пива о твою голову, если ты вернёшься к пагубному пристрастью, — как ни в чём небывало выдаёт Ёнджун, — серьёзно, дорогой, если ты сопьёшься… — он начинает тяжело дышать, и тогда Чанбин запрокидывает руку ему на шею и пододвигает ближе к себе. — Джуни, я обещаю, что не буду пить, — старший верит, потому что обещания для Чанбина не пустые слова на ветер, — я смирился со смертью родителей и своими муками совести, смирился с болезненным расставанием. Взамен я получил большую награду — новую жизнь, новую семью и должность. — Кстати, о семье… Лучше случая не представится. … он слегка сжал её плечи, подмигнул без сарказма, а искренне, как в школьные годы, и аккуратно забрал бархатную коробочку, подаренную Чанбином ещё в студенческие годы. — Ты знаешь, что с этим делать, — Ёнджун достал эту красную коробочку из внутреннего кармана дублёнки и вручил другу, — да ладно тебе, Бинни! — лицо у Чанбина было слегка удивлённым, — я ведь знаю, что ты давненько подумываешь над этим, точнее… у вас с Элис к этому всё и ведёт. Чанбин принял коробочку с обручальным кольцом, когда-то подаренным Джихё. Он её не простил, пока не простил, но на душе стало почему-то легче. Сработал автомобильный гудок. Мужчины вздрогнули. — Феликс, ебал тебя турбодвигатель! — закричал Ёнджун на всю округу, — теперь иди искать мою смелость, — матерился он, отпугивая остальных пассажиров. Феликсу приспичило посидеть на водительском месте. — Так вы всё-таки решили пожениться? — забавлялся он, выглядывая из окошка. — Нет, это всего лишь выкуп за тебя, малыш. Собирайся, летим в Америку, я тебя усыновляю, — подшучивал Ёнджун. — Я не против, — подыгрывал Феликс с широкой улыбкой, — станем звёздами ТикТока, будем рассекать на дорогих тачках и пить алкоголь из бара. Белокурый специально наблюдал за реакцией Чанбина. Он ждал что-то наподобие: «Всё, что было между нами — фальшь?». Но Чанбин даже толком не вслушивался, а коробочку сидел разглядывал! Феликс надул щёки. Ёнджун посмеялся от души. — Запомните мой заливистый смех, ребята. Ладно, мне пора. Он крепко обнял Чанбина, чуть не задушил в объятиях, поцеловал в щёку, покрытую лёгкой щетиной и напоследок потрепал Чанбина за выразительный подбородок. — С тобой всё будет хорошо? — Чанбин прищуривается, — кажется, ты мне чего-то не договорил, Джуни. — Ну… как сказать? — тут он начал жутко тараторить, — мы поссорились с женой, не общались два месяца; меня почти попёрли с работы, сейчас там моя замена; возможно, я буду спать на улице; и я очень сильно соскучился по своим карапузам, — он нервно посмеялся с ошарашенного лица друга, — о, мой самолёт объявили, — обманул Ёнджун, — люблю-люблю. Подарив напоследок воздушный поцелуй, он скрылся в здании аэропорта. — Какого хрена?! — взвыл Чанбин. — А ещё у него стукнуло полтора лимона подписчиков в ТикТоке, — ни к селу, ни к городу добавил Феликс. Из-за двери показывается голова Ёнджуна, он кричит: — Дорогой, помни, ты — Венера, я — Юпитер! — Кажется, нам пора валить, пока прохожие не стали тыкать в нас пальцами, попутно набирая номер психиатрической клиники, — сказал Хёнджин.

***

Хёнджин тихо, чтобы не разбудить родителей, ступает к своей комнате. — Когда-то подавленность была моим нормальным состоянием, но Бинни грозился выбить из меня всю дурь, если я сдамся… Я остаюсь один на один с темнотой комнаты и своей мрачной души.

***

Учитель Со, не успев переступить порог школы, получил кучу звонков из министерства образования. Подписи, подписи, подписи… — Дахён, я задержусь, — Чанбин залетает в кабинет, в котором находится только отличница Дахён, — предупреди всех, хорошо? Обсудите выпускной вместо произведения. — Хорошо. Если честно, то для Дахён сказать что-то классу — большое испытание. Она начинает заметно волноваться с приходом одноклассников. Вонхо выздоровел. — Юбку на рынке выбирала? Полный отстой, — прокомментировал тот, не сдерживая свой поганый язык. Лучше бы ты поболел ещё недельку! Она уже перестала реагировать на его токсичность: привыкла, смирилась. Следом за Вонхо появляется Хёнджин. На его спине — Минхо, они бесятся, словно спутали школу с детским садом. — Туда-сюда, ха, туда-сюда, ха! — на весь класс напевает Минхо, в очередной раз веселя остальных. Он хорошо пристроился на хрупкой хёнджиновой спине. — Хо, я сейчас грохнусь вместе с тобой, — кряхтит Хёнджин, — не будь юлой! За время катания Минхо по всему коридору Хёнджин сильно вспотел. Раньше они дурачились так в средней школе. — С тобою ходит только заебавшаяся тень, — допевает Минхо и обиженно цокает. — Сам ты тень! — Хёнджин сбрасывает друга с себя и садится за парту, целует средний палец и поднимает над своей головой. Хо громко смеётся и показывает в ответ два пальца. Джисон прибегает со звонком: он болтал с Феликсом в коридоре, тот сообщил ему, что Чанбин хочет собраться на днях и весело провести время. — Буду я, Хёнджин, Минхо и ты, — сказал Феликс. — Круто, — Джисон не радуется, — за меня уже всё решили. — Просто учитель Со сказал, что Минхо точно такие «посиделки» не пропустит, соответственно, ты тоже. Джисон замечает суетливую подругу и интересуется в чём дело. — Ты в порядке? Бледная какая-то… — он машинально касается её лба, и застенчивая реакция Дахён тут же даёт о себе знать, — а теперь ты красная какая-то… — недоумевает Джисон. — Учитель Со задержится. Он дал задание: обсудить выпускной, — Дахён смотрит исподлобья и сглатывает тяжёлый ком, — Джисон, ты уже можешь убрать свою руку, — тихо-тихо просит она, и тот резко отстраняется. — Прости. Он возвращается к парте, которую Минхо успел сдвинуть со своей. В кабинете стоит жуткий гул, каждый занят своим делом. — Что это за «милые» беседы, Хан Джисон? — Минхо подпирает руками подбородок, начинает часто моргать, глядя на него и с большим любопытством ждать ответа. — Ты ревнуешь? — усмехается он, будто и сам не веря, что такое вообще возможно. — Ничуть, Хани. Просто мне не нравится, как Дахён смотрит на тебя. Учти, если влюбится, то боли и разочарования ей не избежать. Мне будет жаль её, — Минхо грустнеет в лице, — Дахён хорошая. — Я знаю, — кивает Джисон, — но мы просто перекидываемся парой слов, либо вместе едим в столовой. Дахён не влюбится в меня, Хо. — Почему же? — Минхо вскидывает бровь, — если ты начнёшь выть о самобичевании, то я посчитаю своим долгом ткнуть в тебя карандашом, Хан Джисон, — он начал проверять графитовый кончик, переводя игривый взгляд то на Джисона, то на карандаш. Джисон встаёт, суёт руки в карманы брюк и надменно ухмыляется, возвышаясь над Минхо. Хёнджин, наблюдая за ними, в очередной раз подчёркивает их идеальную химию. «Да вы прям здесь засоситесь уже» — причитает Хёнджин. Джисон встаёт позади Минхо, наклоняется к его уху и шепчет: — В меня влюбляются лишь идиоты, — он робко целует Минхо в висок, пока никто не видит, и направляется к окну, чтобы открыть форточку. У Хёнджина лицо сморщилось до такой степени, будто он съел вагон лимонов. — Джинни, тазик принести? Не то сейчас блеванёшь, — Минхо не может сдержать улыбки, даже реакция лучшего друга его не расстраивает. — Желательно два, — Хёнджин изображает рвотный жест и кладёт голову на парту, прикрывая лицо учебниками, — средь бела дня… Гул нарастает. Дахён что-то безуспешно мямлит у учительского стола, но её никто не слышит: у одноклассников уши заняты Вонхо и его историями про качалку. — Народ, давайте тише, а! — пытается переорать Минхо. Ему жаль бедную Дахён. — Ребята, послушайте. Учитель Со дал задание… — Вот и выполняй, — грубит Вонхо и продолжает с новой громкостью ржать на весь класс. Он качается на стуле и, сам того не ожидая, чуть не падает с него, когда Джисон со всей силы пинает по ножке. — Страх потерял?! — тот резко подскакивает и ровняется со смельчаком, — щекастый, ты сейчас довыступаешь! Между ними встают Бомгю и Минхо. Остальные парни боятся и соблюдают нейтралитет. Хёнджин не сидит на месте, подходит и пристраивается рядом с Минхо. — Вонхо, ты не давал вставить и слова Дахён, — сказал Хо, хмурясь. — А тебя я не спрашиваю, — бугай начинает закипать, — ты променял нашу компанию на нового дружка, чёртов пидор. Минхо дёргается, стискивая зубы и сжимая кулаки. Вот-вот и завяжется драка. Когда-то эти двое уже подрались, после чего сдружились. Победил младший, потому что у Вонхо ещё не было таких внушающих бицепсов. Хёнджин реагирует молниеносно: поднимает руки на уровне головы и встаёт между хулиганами. — Воу, воу, воу! — Вонхо, давай продезинфицируем твой чрезмерно болтливый рот? — кричит на него Минхо. — Успокойся, Хо, — мягко говорит Джисон. Он подхватывает Минхо под подмышки, приподнимает настолько насколько может и ставит на пол поодаль от Вонхо, пока Хёнджин и Бомгю сдерживают того. — Не забудь поцеловать своего спасителя! — выплёвывает бугай. — Не забуду, — спокойно отвечает Джисон, заставая Вонхо врасплох. Воспользовавшись этим, Джисон в одно мгновение сокращает расстояние между своим неприятелем, хватает его за подбородок, болезненной хваткой впиваясь пальцами, — теперь послушай меня, придурок… Застыли все без исключения, боясь шевельнуться. Вонхо впервые дают отпор. Джисон действует быстро: пинает по коленке, от чего Вонхо падает на пол, затем, не жалея сил, бьёт его по животу носком обуви, чтобы бугай скрючился. Главное скорость, не то прилетит уже мне! — Дахён хотела сообщить вам информацию от учителя Со. Какого хрена ты начал встревать?! — ещё один пинок, — сейчас мы все сядем и начнём обсуждать собственный выпускной, — и ещё, — я сказал — все! Таким новичка ещё никто не видел. — Х-хорошо, — ляпнул кто-то. — Свои «потные дела» обсуждайте на перемене. Сейчас идёт урок, — рычит Джисон, — когда придёт учитель, вы предоставите ему программу мероприятия. Железобетонно: танец, песня и театральная сценка. — Мы поняли, — загалдели остальные, рассаживаясь по местам. — Вонхо, впредь обходи меня стороной, потому что в следующий раз сил я не пожалею. Обидишь Минхо или Дахён, да хрен с ним, если ты кого-то обидишь, то лучше запасись парочкой органов, особенно почками, ибо эти я тебе точно отобью. Накипело. Если бы Хан Джисон не выглядел так угрожающе, то его бы просто нагнули. Повышенная возбудимость и раздражительность сыграли ему на руку. Джисонова агрессия переплюнула агрессию Вонхо, которая непоколебимо занимала лидирующую позицию. Что это только что было? Джисон поспешно вышел в коридор. Его спина была в холодном поту, а нога невольно подрагивала от бесстрашных пинков. Он тяжело дышал, опираясь на подоконник, не верил в то, что в кой-то веке смог дать отпор. — Хани, тебя укусила озлобленность? — Минхо не стал оставаться с одноклассниками и сразу же выбежал вслед за Джисоном, — ты был на себя не похож! Минхо не упрекал, наоборот, смотрел завороженным взглядом на Джисона и гордился. — Сам в шоке, Хо, — ему с трудом верилось в происходящее. — Красавчик, ты невероятен! Минхо обнимает со спины, упирается острым подбородком, подбадривая Джисона, гладит торс и нашёптывает что-то понятное только ему самому. Он в восторге от такого Хан Джисона. — Хо, — он перехватывает чужие руки, — ты провоцируешь меня на тактильную близость, от которой очень тяжело воздерживаться в школе, — Джисон ласково проводит большими пальцами по костяшкам Минхо, поворачивается и пристально смотрит в глаза, — не касаться тебя — изнуряющая ноша. Минхо понимающе кивает. — Хан Джисон, я не хочу, чтобы ты сдерживался относительно меня. Есть вещи, которые тяжело контролировать. Я вот, к примеру, сдерживаюсь кое-как, чтобы не поцеловать тебя. Частые касания, объятия и глубокие поцелуи являлись сигналом привязанности между друг другом. Раньше Минхо никого не подпускал близко к себе, но с Джисоном — рискнул. — Хани, не превращай свои глаза в похотливых извращенцев, — Минхо грозится пальцем, — обычно, когда ты так смотришь, у нас обоих начинает сносить крышу… Минхо впервые немного запаниковал от непредсказуемых действий Джисона. Он застыл, в голове не было никаких мыслей, лишь лёгкий румянец предательски выдавал робость и волнение на красивом лице. Куда делась моя былая уверенность? Неужто теперь Хани будет вгонять меня в краску? Это… непривычно? Джисон делает шаг вперёд, теперь между ними очень ничтожное расстояние, опускает руки на плечи Минхо и резко притягивает к себе, крепко-крепко обнимая. Порой такие наплывы внезапной нежности очень необходимы, ведь в те минуты, когда кроме вас ещё присутствует молчание, Минхо и Джисон ощущают, до какой степени они стали друг другу близки. Джисон невесомо целует в висок, не боясь попасться кому-то на глаза, с новой силой прижимает Минхо к себе, грея в изгибах его шеи свои сухие губы. — Без тебя я бы умер, Хо, — шепчет он. Для Ли Минхо эта фраза метафорична, а для Хан Джисона буквальна. Кто бы мог подумать: для того, чтобы снова дышать полной грудью, сжигая дотла суицидальную одержимость, нужно было познакомиться с тем, кого презирал с первой встречи. Джисон так благодарен Минхо, но и тому есть за что поблагодарить старшего. Если бы ни ты, Хан Джисон, я бы погряз в гнетущем одиночестве, ломаясь, словно сухая ветвь, перед жизненными трудностями. На сердце потеплело у обоих.

***

— Ну что, оболтусы, накидали примерную программу? — спрашивает с порога Чанбин. Он бросает байкерскую куртку на стул и в спешке поворачивается к классу. — Учитель, — поднимает руку Бомгю, — у нас есть небольшое предложение. — Слушаю. — Хёнджин, скажи ты, — просит одноклассница, — Бом всё испортит. — Только не говорите, что вам взбрело в голову превратить собственный выпускной вечер в Хэллоуин, — мотает головой Чанбин, — давайте сделаем нормальную адекватную торжественную часть, а потом оторвёмся в клубе, а? — Нет, мы не об этом, — Хёнджин по привычке встаёт, — так как у нас нет старосты и, по сути, ответственного за проведение мероприятия, мы посчитали нужным сами назначить его, в противном случае всё пойдёт коту под хвост из-за нашей нерасторопности. Чанбин согласен. — У вас есть кто-то на примете? Или мне самому назначить? — Хан Джисон справится, — отвечает Бомгю, — пускай он будет. Джисон с недоумением оглядывает одноклассников. Чанбин тоже слегка удивлён, ибо ещё не знаком с «другой» стороной своего ученика. — Да, Джисон! — Пожалуйста. — Так хоть какой-то прогресс будет… Он не верит своим ушам. — Какой из меня староста? — протестует Джисон. В классе начинается громкая словесная перепалка, которую Чанбин не в силах контролировать. Он пытается перекричать когда-то безобидные выборы лидера класса, переросшие в скандал. — Тишину создали! — изо всех сил орёт Чанбин, — сейчас все расселись по местам и настроили свои ушные раковины на меня, — ученики послушались, — сколько за вами наблюдаю, оболтусы, между вами никогда не было взаимопонимания. Сейчас внутри вас скопилось большое напряжение, поэтому я вынужден заставить вас успокоить дурацкую эмоциональность. Уберите парты к стене, освободите больше места, — скомандовал Чанбин. — А что сейчас будет? — испуганно спросил любопытный Бомгю. — Ваше долгожданное сплочение. Когда место в центре было освобождено, учитель поделил всех на пары. Все были более-менее довольны, кроме Джисона, которому достался Вонхо. — Один из вас встаёт спиной, другой ловит. Ясно? — Проще простого, — сказал Минхо и резко завалился на Хёнджина. Тот успел поймать и даже удержать лучшего друга. — Вот это, — учитель указал на них, — абсолютное доверие. От вас я требую точно такого же результата. Всё шло гладко: парни, кому в пару поставили девушку, отшучивались, что не поймают её, но в итоге поступали наоборот, лишь Вонхо и Джисон стояли как статуи, не обращая внимания друг на друга. Чанбин заметил, что напряжённая обстановка начинала понемногу спадать, подростки повеселели и заинтересовались «ловлей» друг друга. — Особое приглашение? — обратился Чанбин к провозглашённым лидерам класса. — Я не буду падать, учитель Со, — выкрикнул Джисон, — Вонхо ни за что меня не поймает! — Щекастый прав, — выплюнул Вонхо. — Какая жалость, — наигранно расстроился Чанбин, — но тренинг на сплочение и в Африке тренинг на сплочение, его выполняют все, — парни даже не шевельнулись, — подойдите к парте. — Это ещё зачем? — фыркнул Джисон. Оба, как бы возмущены не были, Чанбина слушаться продолжали. — Джисон, залазь на парту, — сказал Чанбин. Тут напрягся даже Минхо. Он встал рядом с Джисоном и помог ему забраться. Хён, если красавчик упадёт на пол, ты выпадешь из окна. — Я всё равно не прыгну, учитель Со. Вонхо слишком зол на меня, чтобы касаться, — Джисон стоял на своём. Чанбин направился в центр класса. — Я не прошу никого прыгать, просто представьте ситуацию: вы находитесь в здании, которое постепенно начинает разваливаться, осыпается потолок, — Чанбин начинает передвигаться по кабинету, подходит к каждому, заглядывая не только в глаза, но и в душу, кого-то касается плеча, кого-то головы, тем самым, говоря языком тела, что ему можно доверять, — и вот Вонхо встаёт прямо под люстрой, — учитель показывает на неё, ибо Вонхо действительно под ней, — и она резко падает! У вас есть ровно три секунды, чтобы что-то предпринять. — Мы не успеем спасти его, учитель Со, — беспокойно говорит Дахён, — мы слишком далеко. — Зато Джисон почти впритык, — отвечает Чанбин, как-то неестественно ухмыляясь. — И пальцем не поведу. Пусть спасается своими кулаками, — сказал Джисон. — Ты сейчас договоришься, щекастый, — рычит бугай. — Знаете, оболтусы, попав в экстремальную ситуацию, ваше тело будет сосуществовать отдельно от вас, ваши действия станут вам неподвластны. Стрессовые условия меняют люд… Чанбин резко замолкает, потому что люстра, приведённая в качестве примера, начинает сильно шататься! Джисон, не понимая, что на него нашло, со всей силы отталкивает Вонхо от опасного места. Тот кое-как удерживается на ногах. Кто-то запустил рюкзак в люстру, напугав всех. — Надеюсь, этот урок вы запомните надолго, — подытоживает Чанбин, — «и пальцем не поведёшь», правда, Джисон? — улыбается он, — занятие окончено, староста, принимай поздравления. А что бы было, если бы Со Чанбин не мог так умело применять психологические знания на учениках? Джисон за сегодняшний день ощутил адреналина больше, чем за всю жизнь.

***

— Хочешь, я спущу колёса Чанбину? — ластится Минхо. Они с Джисоном сидят на подоконнике и обсуждают сегодняшний урок. — Он ведь просто проводил тренинг на сплочение, Хо. — Красавчик мой бурундук, ты жутко наивный. Пока Чанбин ходил и по головке всех гладил, успел нашептать Бомгю, чтобы тот свой рюкзак запустил в люстру. Наш Чанбин всегда добивается нужного ему результата. Старший дуется от накала возмущения, но быстро успокаивается при виде Дахён. — Привет, — улыбается Минхо, — пришла поболтать? Дахён в его сторону даже не смотрит. Только Хан Джисон… — Джисон, сегодня ты подал большой пример смелости, — голос у неё тоненький и слегка дрожащий, — ты мне очень нравишься как парень, пожалуйста, прими мои чувства, — подобно японской аниме-героине, Дахён тараторит признание и опускает голову в ожидании ответа. Джисон широко распахивает глаза от удивления. Никакие слова не лезут в голову. Он не думал, что ему признается ещё кто-то помимо Минхо. Младший даже бровью не повёл, будто знал, что так и будет. — Ничуть, Хани. Просто мне не нравится, как Дахён смотрит на тебя. Учти, если влюбится, то боли и разочарования ей не избежать. Мне будет жаль её, — Минхо грустнеет в лице, — Дахён хорошая. — Я знаю, — кивает Хан, — но мы просто перекидываемся парой слов, либо вместе едим в столовой. Дахён не влюбится в меня, Хо. Джисон, спрыгнув с подоконника и приобняв Дахён, тихим голосом говорит своё самое громкое: «прости, но я не приму твои чувства».

***

Изнурительный учебный день подходит к концу. Хёнджин замечает припаркованный БМВ Уёна и спешит поскорее скрыться от Феликса, Чанбина и Минхо. Он бежит к машине, часто оглядываясь назад. — Привет, суслик, — расплывается в улыбке Уён, — я тут… Губы немеют от удивления: Хёнджин, не обращая на него никакого внимания, открывает дверь и садится на переднее сиденье. — Ты прячешься от кого-то? — интересуется Уён, садясь на водительское. Он снимает солнечные очки, чтобы нормально проморгаться. — Давай отъедем подальше, — просит Хёнджин. — Как скажешь. Хёнджин знал, что Уён будет ждать его после школы: вчера дилер одолжил ему куртку, в которой оставил свой телефон. Они отъехали за несколько кварталов, и Уён притормозил у ближайшего многоквартирного дома. — Я просто не хотел, чтобы нас видели мои друзья, — Хёнджин начинает оправдываться и попутно искать телефон во внутренних карманах, — не подумай обо мне ничего плохого, вчера ты видел меня в не самой лучшей компании, с которой я больше не связан, поэтому забей, — он находит телефон и протягивает его хозяину, — я никому не скажу, что ты торгуешь наркотиками, Уён, даю слово. Просто давай забудем друг о друге прямо сейчас. Уён не торопится забирать телефон. Он смотрит на хёнджиновы побитые костяшки, которые младший так умело прятал в карманах от друзей, и хмурит лоб от недовольства. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — сквозь сжатый рот твердит Хёнджин, разбивая руки в кровь ударами в стену. — Возвращаю, — Хёнджин кладёт телефон дилеру на колени и тянется к ручке двери. — Стой, суслик, стой! Уён хватает его за плечо, не давая уйти. — Я ведь просил забыть друг о друге! — процедил Хёнджин, толкнув Уёна в грудь. Ещё немного, и Хёнджина опутает истерика, которую он с трудом заглушил в себе ночью, — просто не подходи ко мне, не трогай меня и не говори мне ничего! Хватит. Надоело. Больше не поведусь на пустое внимание и смазливую рожу, — по щекам начинают скатываться слёзы. Он слишком долго терпел, даже в туалете школьном не плакал. А тут — одно безобидное прикосновение и взгляд полный сострадания, — Уён, не надо… Тот не делает ничего насильственного, просто смотрит сочувственно и гладит плечо. — Знать бы этого подонка, который поглумился над твоей психикой, суслик… Он вытирает слёзы большим пальцем, оправдывая свои действия тем, что в бардачке нет салфеток. Хёнджин упорно мотает головой, чтобы Уён не лез к нему со своей дурацкой помощью. На щеках появляются новые солёные дорожки, кричащие о том, что Хёнджину ни черта не лучше. — Этот подонок перед тобой! Он окончательно поддался нервному срыву. Всё же, простить собственную глупость Хёнджину оказалось тяжело. С каждым всхлипом он с трудом глотал носом воздух, не оставляя Уёну шансов на иные действия с успокоительным эффектом. — У него был пистолет… я не прощу себя, — громкие всхлипы усиливались, заставляя Хёнджина сдирать глотку, — он вдалбливал меня в эту чёртову кровать… хватал за волосы при любом неповиновении… манипулировал! Я возомнил себя взрослым и… вот дерьмо! Уён вздрогнул, когда Хёнджин ударил себя по груди. — Тише-тише, — Уён обхватил ладонями эти мокрые от непрекращающихся слёз щёки, — сейчас ты в безопасности, в салоне моего авто, мой хороший, тебя здесь никто не обидит, — Хёнджин заставил его понервничать и растеряться, — я не позволю. Уён никогда не скрывал от самого себя симпатию к Хёнджину. Он помнил его с самой первой встречи в тату-салоне, помнил его поступок — отказ от денег, помнил первый звонок с просьбой о свидании с Феликсом. Уён не придавал этому большого значения, но, когда Хёнджин изливал перед ним душу, судорожно ревя прямо на глазах, ему захотелось защитить этого суслика, уберечь от всех опасностей и крепко поцеловать. Он потянулся к губам, прекращая психологическое самобичевание. Не позволяй чувству вины сводить себя с ума!