Одно (не)обычное лето

Долго плутать по городу не пришлось — нужная галерея оказалась той самой, где не так давно выставлялась Абеле Берти. До чего удивительно — за один месяц в этих стенах побывали и истинные шедевры, и ужасающая посредственность. Клаус, тихо сетуя на то, сколько же денег потратил на такси за последнее время, едва подрагивающими руками застегивал отблескивающие золотом пуговицы на черном двубортном пиджаке, что выслал ему Рейхенау днем ранее вместе с таким же по цвету — и наверняка по цене — бадлоном. Первой мыслью тогда было отправить все обратно, но перед этим — исключительно интереса ради примерить. В общем-то, это и стало фатальной ошибкой. Долго же пришлось слушать увещевания обвиняющего в меркантильности собственного внутреннего голоса. Но ничего поделать Клюге уже не мог — все остальное в гардеробе казалось неподходящим для такого мероприятия. Дорога до галереи показалась бесконечной. Клаус вновь разнервничался, цепляя потеющие ладони в замок за ровной как палка спиной. Дольфа нигде не было видно, а дверь становилась все ближе. Еле удалось подавить желание развернуться и уйти. Волновался Клюге не столько из-за встречи с Рейхенау, сколько из-за мысли вскоре увидеть полотна великих мастеров. Раньше, в подростковом возрасте, когда жил намного западнее Берлина, он часто ходил по подобного рода заведениям — искусство всегда импонировало ему, казалось чем-то высшим, будто неземным. Семейный бюджет в те годы мало что позволял, но родители никогда не скупились на билеты на какую-нибудь очередную выставку или поход в оперу. Но музыка — это другое, работающее совершенно иначе, но тоже небесное. Картины же были точно порталами в другие измерения, огромными полотнами возвышаясь над зрителями. Двухметровые исполины или маленькие упавшие с небосвода звезды — они неизменно притягивали взгляд, они делали мир вокруг несущественным, а тебя самого — крошкой среди миллиарда таких же, трепещущей перед божественным существом. Клаус преклонялся перед художниками, умевшими лишь парой мазков кистью сотворить целое искусство. Наверное, думал он, если бы не его всепоглощающая любовь к литературе и перу в дальнейшем, он мог бы быть чуть ближе к этим небожителям, мог бы стать с ними если не на одну ступень, то на лестницу. Но ныне его умение рисовать ограничивалось редкими набросками от скуки по углам рабочих блокнотов. Моне — тот, из-за которого он сюда и потащился — был потрясающ в своей простоте. В своей истории: почти слепым продолжал творить, не давая пышным бутонам великих идей увянуть в душе. Как Бетховен, глухим писавший свои сонаты, он писал то, что видело его сердце, а не глаза. Клюге восхищался им — искренне, до дрожи в руках, до негнущихся коленей. Картины — нет, шедевры — Клода Моне занимали отдельное место в его сердце. Вслух он, конечно, никогда бы этого не сказал. Так тяготеть к чему-то казалось неправильным. Внимание привлек невыносимо громкий шум мотора позади. Клаус, вздрогнув от неожиданности, резво развернулся на каблуках, и брови у него поползли вверх от удивления. На одном из немногочисленных свободных парковочных мест встал потрясающего вида тонированный черный Rolls-Royce, блеснувший в лучах уже клонящегося к горизонту розоватого солнца крылатой фигуркой на капоте. В том, что за рулем сидел Рейхенау, сомнений не было. Тот, хлопнув дверью, второпях поправил полы белоснежного пиджака с болтающейся у нагрудного кармана цепочкой, щелкнул дистанционными ключами и, пригладив волосы, широким шагом направился к дверям. Клюге он, похоже, даже не заметил, а затем, едва в него не врезавшись, слишком уж очевидно быстро принял надменный вид. — Прошу прощения, припозднился, — откашлялся Дольф, незаметно пытаясь отдышаться. Да уж, в его-то возрасте такая спешка полезной быть не может. Клаус еле остановил рвущийся наружу хохот. — Идем? — По работе задержался? — Клюге решил не подтрунивать над ним, хотя очень хотелось, и послушно шагнул внутрь, стараясь не обращать внимания на легшую на талию ладонь. — Я был бы чрезмерно счастлив, задержись хоть раз в жизни не по ней, — невесело хмыкнул Рейхенау, мельком показывая экран телефона стоящей у входа представительного вида девушке. Клаус даже развернуться на нее не успел. — Сколько стоили билеты? — спросил он, аккуратно изгибаясь так, чтобы убрать чужую руку. — Я отдам половину. — Тебя пригласил я, а значит платить тоже мне, — не терпящим протеста тоном ответил Дольф. Клюге хотел исключительно из принципа что-нибудь возразить и уже открыл рот, как тут же замолк, засмотревшись на первую картину. Она совсем небольшая — от запястья до локтя, но все такая же прекрасная, как и в его воспоминаниях. Захотелось дотронуться до нее — самыми кончиками пальцев, чтобы почувствовать рельеф застывшей навечно краски, проследить направление руки художника, полет его кисти. Это будто дотронуться без разрешения до мощей в церкви — запретно, почти греховно. И все-таки… Клюге сжал ладонь в кулак, принялся расковыривать ногтем заусенец, чтобы хоть чем-то себя занять. Рейхенау молча стоял рядом, рассматривая полотно каким-то напряженным взглядом — так, как профессионалы глядят на работы учеников в художественных академиях. Клаус обернулся на него, непонимающе вскидывая брови. Дольф, почувствовав, что на него смотрят, лишь слегка виновато пожал плечами, тихо произнося: — Мне та больше нравится. — И указал на «Ирисы в саду», что висели на соседней стене. — Одна из моих любимых, кстати, — улыбнулся Клюге, подходя к следующему полотну. — И эта. Особенно эта, честно сказать. — Пляж в Пурвиле, — прочел с таблички Рейхенау и внимательней всмотрелся в крупные мазки, создающие эффект прилива. — Красиво… А затем, не успел Клаус ответить, он сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек тонкие, практически лишенные оправы овальные очки и следом водрузил их на нос, склоняясь к картине ближе, сцепив руки за спиной. — В прошлый раз ты был без них, — с удивлением выдал Клюге, боясь показаться бестактным. К ставшему внешне раза эдак в полтора взрослее Дольфу резко захотелось обращаться исключительно на «вы» и шепотом. — Будто бы на тех картинах было что рассматривать, — фыркнул он и едва заметно сморщился, выпрямляясь. Видимо, все-таки проблемы со спиной стороной его не обошли. Почти у всех картин они стояли по добрых десять минут, и Клаус еле сдерживался, чтобы не начать рассказывать историю каждого из полотен, цитируя при этом собственную статью, потому что это могло вылиться в часовую лекцию, по итогу которой оба они бы оказались на грани смерти — Рейхенау от скуки, а Клюге от обезвоживания и стертого языка. Так что он успокоил себя короткой справкой, хотя даже так рассказывал столь живо, что к концу начало вязать во рту. — Так это была секция Моне? — для галочки спросил Дольф, подхватывая с подноса одного из снующих повсюду официантов бокал и подавая тот Клаусу. — Кто следующий? — Они остановились ровно на перепутье двух указателей. — Сислей или Писсарро? — В обоих разбираюсь так себе, так что без разницы. Рейхенау ничего не ответил, но выдохнул с таким видом, словно у него целая гора с плеч упала, направляясь влево. Клюге, не успев даже оскорбиться такой реакции, мельком глянул на табличку. Все-таки Сислей. — Значит, импрессионизм — твое любимое течение? — спросил Клаус, пытаясь поравняться с ушедшем вперед Дольфом. Повезло, что тот остановился у первой же картины. — Я такого не говорил, — хмыкнул он, разглядывая скорее раму, чем полотно. — У меня вообще нет любимых течений, раз уж на то пошло. Мне все нравятся. Ну, может, кроме футуризма. Там что поэзия, что живопись — настоящее дегенеративное искусство. — На шокированный взгляд Клюге Рейхенау тихо, сдержанно рассмеялся. — Что? Я и такие слова знаю, представляешь? Не согласен с изначальным применением, но сейчас подходило как никогда хорошо. Нет, ну правда, ты видел картины этих футуристов? Сплошная мазня. — Он всплеснул рукой, кривясь. — А стихи? Господи, мое чувство ритма скончалось в муках. Пытался я как-то читать того русского… как же его, Маяковского, вроде как, так и не осилил больше одного произведения. Мало того, что полнейшая хрень, так еще и коммунистическая. — Стыдно признавать, но я понятия не имею, кто этот… русский со сложной фамилией. Если в университете и изучали его творчество, то я явно где-то пропадал в этот момент. — Клаус глотнул шампанского и, последний раз осмотрев картину, шагнул вслед за Дольфом ко второй. — Я бы с радостью подарил тебе сборник, но книги с его именем только на Опернплатц и сжигать. — Знаешь, с учетом того, что ты говорил до этого, у меня появляются кое-какие смутные подозрения. — Понимаю, какие именно. — Рейхенау будто бы довольно усмехнулся. — И не буду говорить, что они беспочвенные. Я человек старой закалки, Клаус, не жди от меня либерального бреда. — Старой закалки? — передразнил Клюге, фыркая. — А лично фюреру ты руку случайно не жал? — Не успел, к сожалению. — Дольф выдержал короткую паузу, за которую едва не расхохотался, а затем, качнув головой, точно прогоняя лишние мысли, тыльной стороной ладони пригладил Клаусу пуговицы на пиджаке. — Не морщись. Мы сюда не о политике разглагольствовать пришли. — Я считаю, что разительные расхождения в идеологиях очень вредят отношениям. — Отношениям? — Рейхенау издевательски выгнул бровь, в этот раз беря шампанское себе. — Любого рода, я имею в виду. То есть и дружеским, и деловым, и… — Я понял, — остановил жестом Дольф, закатывая глаза. — Но дело вот в чем: ты журналист, а значит занимать одну из категоричных сторон априори не можешь, что автоматически делает тебя как минимум центристом, в то время как мне ради сохранения имиджа до́лжно держать лицо и тщательно подбирать слова, что весьма непросто и тоже приводит меня к, так сказать, нейтралитету. Идеология в принципе вещь глупая, Клаус. Придерживаясь определенной, человек загоняет себя в рамки, и уже он сам подстраивается под идеи, а не идеи — под себя, как было бы правильнее. — А если она… глупо, конечно, оперировать такими детскими словами, но… хорошая? Если идеология хорошая? — Нет ничего исключительно позитивного, мальчик. — Голос его сделался твердым, но при этом каким-то снисходительным, и, пусть сам он все так же внешне выглядел спокойным, на лбу, прямо рядом со шрамами, заметно вздулась венка. — Мир — не утопия. Раз уж я упомянул коммунизм… разве изначально идея не была хорошей? Всеобщее равенство, мир, дружба и так далее — чем не рай, а? Но, как и всегда на протяжении истории, все испортил человеческий фактор. Все равны, но кое-то оказался все-таки ровнее. И если хочешь знать мое мнение, то я не вижу никаких отличий между нашей страной в тридцатые-сороковые и их. — Он махнул рукой, будто указывая направление, и залпом практически выпил шампанское, принимаясь нервно шевелить желваками. На несколько секунд Рейхенау замер, а затем, бросив бокал на полпути, быстро зашагал к следующей картине, сводя руки на груди. Клюге рванул следом, по пути на всякий случай спрашивая: — Ты разозлился? — Ты не видел, что тут было во время оккупации. — Дольф остановился столь неожиданно, что Клаус едва в него не врезался, и выставил вперед указательный палец, не давая подойти ближе. — Я из восточной части, так что сполна насмотрелся на… Неважно. — Рейхенау вновь дернул рукой, движением головы смахивая со лба челку, и быстро утер испарину с раскрасневшейся шеи. — Мой дед служил верой и правдой Отечеству, а получил по итогу… — Он поджал губы, задышал чаще и, дернув плечами, отвернулся к полотну. — Зря я вообще об этом заговорил. Клаус, как и Рейхенау, замолк, не зная, как реагировать, и остановился рядом, плечом к плечу, копируя позу: заведя руки за спину и вперив взгляд в картину. Молчали долго, а потом Клюге тихо, нерешительно спросил, так и не успев по итогу договорить: — А что… что с ним случилось, с твоим?.. — Его казнили по итогу нюрнбергского процесса, — без единой запинки сухо выдал Дольф, глазами обводя контур высокого голубого домика. — Сожалею. — Клаус сделал небольшую паузу, а затем едва слышно добавил: — Мой умер в советском плену. Ну, не дед, а прадед, но… — Дальше он продолжать не стал, поняв, из-за чего так быстро взвился Рейхенау — у самого ком в горле встал и появилось до невозможности острое, жгущее грудь желание кричать и крушить все вокруг. — Знаешь, плевать мне, чего ты там придерживаешься, просто… просто пообещай, что, когда — и если — я приеду к тебе домой, там не будет сотни свастик по стенам. Дольф хмыкнул, немного помолчал, а потом, развернувшись лицом к Клюге и взяв его за локоть, с усмешкой произнес: — Тогда готовься, что это будет нескоро — мне придется делать ремонт. Клаус тихо рассмеялся и, сам не поняв, зачем и почему, потянулся за поцелуем. Рейхенау отталкивать не стал, но ответил совсем коротко, мажа пальцами по щеке и скуле и тут же приглаживая ткань на плечах. Отстраниться вышло с трудом. — Нравится картина? — следом спросил Дольф, кося взгляд на полотно, под которым Клюге, кивая, заметил едва видную пометку «из частной коллекции». — Хочешь, куплю? — Нет. — Он весело, широко улыбнулся, поправляя Рейхенау вздыбившийся из-под пиджака галстук. — Пойдем в следующую секцию, а то Сислей на нас как-то плохо влияет. Всю пятнадцатиминутную прогулку вдоль картин Писсарро Клаус честно молчал, слушая полушутливые комментарии Дольфа на тему выбранных автором сюжетов, а потом, когда дело дошло до Дега, а позже и Мане, опять возобновил курс самопальных лекций с цитатами из прочтенных во время куда более полезных для нынешней его профессии пар книг по истории искусства. Рейхенау, хоть и явно устал после того небольшого стресса, честно пытался держать заинтересованный вид и иногда даже задавал вопросы по теме, одним лишь взглядом прося отвечать на них как можно короче и лаконичней. Так что долго мучить его Клюге не стал. По крайней мере постарался. Может, и не очень удачно. Когда настала пора выходить на улицу, солнце окончательно спряталось за последними этажами возвышающихся на горизонте зданий. Еще не совсем стемнело, да и ярко-оранжевая вперемешку с розовым чуть размытая полоса на небе не пропала, но контраст все равно показался разительным. Клаус, стоило дверям за спиной бесшумно съехаться, полез в телефон. Остановившийся рядом Дольф нахмурился и с каким-то напускным пренебрежением спросил: — Что ты делаешь? — Вызываю такси, — не задумываясь, ответил Клюге, уже открывая приложение, как телефон из рук наглым образом вырвали. — Эй! Пришлось как послушная собачка идти вслед за Рейхенау прямо до его машины, не прекращая требования отдать украденное. Выходило, мягко говоря, хреново. — Садись, — не терпящим возражений тоном приказал Дольф, открывая перед Клаусом дверь. — Что, прям туда, внутрь? — Клюге уставился на него круглыми глазами, а потом, все-таки прикрыв рот, еще раз оглядел черный, явно кожаный салон. Было как-то боязно. — Ну, я, пожалуй, могу прокатить тебя на капоте, — Рейхенау весело хмыкнул, — но учти, что это до первого патруля. Прошипев что-то невнятное в ответ, Клаус все-таки залез в машину, и дверь за ним захлопнулась. Дольф уселся несколькими секундами позже и практически мгновенно вырулил с парковки. Клюге от неожиданности вжался в сиденье, стукаясь коленями о бардачок. Сбоку послышался смешок. Захотелось ответить какой-нибудь колкостью, но на ум так ничего и не пришло. Клаус не привык ездить на переднем месте, да еще и в таких машинах — все здесь казалось таким дорогим, лощеным, что боязно было притрагиваться даже к ремню безопасности. Рейхенау же, не замечая неловкости и не отрывая взгляда от дороги, принялся набирать что-то на встроенном в приборную панель экране. Клюге, не сразу обратив на это внимание, с ужасом заметил номер собственного дома. И вот на это Дольф уже соизволил среагировать, не давая развязать конфликт. — Узнал там же, где и рабочий адрес. — «Там же» — это где? — Клаус постарался сохранять спокойствие, но выходило скверно. — А какая разница? — Рейхенау ненадолго осклабился, поворачивая руль и плавно входя в поворот. — Или ты собираешь срочно увольняться и переезжать? Знаешь, легче уж память мне стереть. Клюге поджал губы и отвернулся к окну, так ничего и не говоря в ответ. Спорить себе дороже, ну его, лучше уж на проезжающие мимо машины посмотрит. И только стоило об этом подумать, как они встряли в небольшую пробку. Внутри неприятным тянущим чувством начало разрастаться раздражение. Сама собой задергалась нога. Дольф, небрежно цокнув языком, что-то ткнул, и на пару мгновений в салоне стало совсем темно, а потом сверху будто что-то засветилось. Клаус в недоумении задрал голову и ненадолго потерял дар речи. Прямо перед глазами разрослось ночное небо — ненастоящее, проекция, но до того потрясающе сделанная, что отличить вышло с трудом. — Да, трюк дешевый, но и обиделся ты по-глупому, — улыбнулся Рейхенау, кладя ему ладонь на бедро. Клюге даже не пришло в голову этому как-то воспротивиться или хотя бы возмутиться. — Могу включить режим массажа, если хочешь. — Какой режим? — Мысли окончательно спутались. Да и выпитый алкоголь дал о себе знать — изнутри будто поглощающую все звуки пуховую перину постелили. Начало клонить в сон. — Массажа, — терпеливо повторил Дольф, смещая ладонь дальше, на внутреннюю часть, и чуть поглаживая. — Тут в сиденья встроен. Так что? — Не отказался бы. — Улыбка вышла кривой. Рука с бедра пропала. По спине и ногам расползлась приятная вибрация. Клюге прикрыл глаза. Судя по ощущениям, машина вновь поехала. Смотреть было лень. Музыку Рейхенау не включал, молча крутя руль и изредка то шумно сглатывая, то вздыхая. Захотелось по-детски взять его за руку. Клаус даже усмехнулся такой мысли. Тогда, на концерте, это было… волнительно, наверное. Было бы неплохо повторить. В салоне отчетливо пахло чужим парфюмом и свежестью. Вероятно, где-то тут встроен еще и кондиционер. Удобно. Этим летом Клюге все бы отдал за то, чтобы и у него он был — с каждым днем становилось все невыносимее ездить на работу при полном параде при стоявшей по утрам жаре. Ну вот, стал думать о ерунде, как это обычно бывало перед сном. Пришлось проморгаться и начать следить за однотипной дорогой, вдоль которой уже зажигались фонари, поддергивая все желтоватой обводкой. При очередном повороте Дольф неожиданно заговорил: — Один из моих знакомых устраивает через неделю благотворительный вечер. Я подумал, тебе должна понравиться тема, так что… Не отказался бы от сопровождения. — Он мельком посмотрел на него, и уголок его губ приподнялся то ли в улыбке, то ли в усмешке. — А что за тема-то? — Историческая, так скажем. — Он тактично кашлянул. — Каждый по дресс-коду обязан надеть костюм близкой ему по духу исторической личности. — И как ты за неделю собираешься отрастить усы? — Не рассмеяться не получилось. Рейхенау фыркнул и покачал головой, будто был недоволен, но веселый блеск в глазах его выдал. — Ладно, я согласен. Но с костюмом париться не буду. Сам там решишь, как Браун под мужика переделать. — Думаешь, платье тебе не пойдет? — Не перегибай. — А я с радостью бы посмотрел… — На бедро вновь легла ладонь, в этот раз куда быстрее поднявшаяся к паху. Клаус подался вперед, выпрямляясь, точно кол проглотил, и вцепился пальцами в бок сиденья, второй рукой накрывая чужую. Действие истрактовали неверно, и член только сжали сильнее, вызывая судорогу от перенапряжения. — На самом деле у меня уже есть пара идей. На основе твоей. Так что спасибо, что подкинул. — Стой, ты ведь не собираешься правда… — Голос сорвался, и получился едва различимый шепот. — Кто знает, — уклончиво ответил Дольф, поддевая собачку на ширинке. Не успел он продолжить, как впереди показалась знакомая улица, и Клюге, с облегчением выдохнув, отстранил его руку, застегивая молнию обратно. Рейхенау недовольно рыкнул и попытался схватить его за запястье, но настала пора в который раз поворачивать. Взгляд, адресованный Клаусу, был практически убийственный. — Спасибо, что… — Изначальный план с треском провалился. Двери показательно заблокировали. Клюге, обмякнув, чуть сполз, понимая, что бежать теперь некуда. Дольф, степенно отстегнув ремень безопасности, откинул мешающее препятствие в виде подлокотника и, окинув Клауса нечитаемым взглядом, сделал подзывающий жест двумя пальцами. Возражать не захотелось. Клюге придвинулся, чуть наклоняясь к мужчине, и тут же был вынужден задрать голову — за подбородок схватили, впиваясь в губы требовательным поцелуем. По груди скользнула рука, оглаживая ключицы сквозь нетолстую ткань бадлона, а затем пуговицы на пиджаке варварским способом расстегнули, рывком заставляя податься еще дальше. Пальцы то и дело мазали по горлу, то оттягивая ворот, то царапая у сонной артерии, а нижняя губа уже начала кровоточить от такого напора. Клаус, мягко взяв Рейхенау за запястье, чуть отстранился, вглядываясь в блеснувшие недовольством потемневшие глаза. — Черт, — наконец выдал Дольф, проводя кончиком носа по линии скулы, — так и знал, что нужно было покупать тебе рубашку. Без галстука не так интересно. Ты бы знал, как за него удобно хвататься, когда… — Вот так? — перебил Клюге, грубо наматывая чужой галстук на кулак и заставляя согнуться. Теперь в проигрышной позиции оказался не он. — Разблокируй двери. Во взгляде напротив читалась уже злость. Стало как-то страшно. По-настоящему. Но Клаус заставил себя повторить, все поднимая узел так, чтобы постепенно перекрывать кислород. Вопреки всему Рейхенау расплылся в довольной улыбке. — Давай, я хочу выйти. Хватит на сегодня. — Просто уйдешь? — Он быстро облизнулся, выпрямляясь и приводя одежду в порядок. Клаус заторможено кивнул. — Я думал, хоть на чай позовешь. — Время позднее, а тебя, как теперь понятно, хрен выгонишь. Звать на чай себе дороже выйдет. Тем более, — до ужаса захотелось сбить с него спесь, так что Клюге, постаравшись придать лицу загадочно-хитрое выражение, с все ускоряющимся сердцебиением продолжил: — я не один живу. — С родителями? — Дольф издевательски осклабился, попутно тыча в кнопку разблокировки дверей. Клаус закатил глаза. — С парнем. Рейхенау переспросил. Пришлось повторить. И так дважды. Лицо его с каждым разом казалось все грубее, а взгляд — яростнее. Клаус едва заставил себя не улыбнуться от удовольствия. Такого от него определенно не ожидали. — Тебя это так удивляет? — с ухмылкой спросил он и потянулся к двери. Дольф в этот раз ничего не сказал, только дернул его за руку, впиваясь ногтями в запястье до острого жжения. — Отпусти. Я ухожу. — С парнем, — прошипел он, лишь хватая сильнее. Клаус сжал губы, скривился, но не дернулся, — это с каким-то там парнем, или ты с ним трахаешься? — Трахаюсь. Захотелось забраться под сиденье, чтобы не ощущать на себе эту пытку с невербальными посягательствами на убийство. Рейхенау вжался в запястье с таким нажимом и остервенением, что всхлип боли вырвался сам собой. Маска надменности мгновенно слетела с лица, но ситуации это не поправило. Дольф видел, что Клюге не лгал, пусть и не понимал, что правды там ровно наполовину, и это приводило его в бешенство. На языке вертелись сотни ругательств, но Клаус мог лишь извиваться на сиденье, пытаясь выдернуть руку, и скуля от невыносимых ощущений. Он уже был готов начать умолять, как пальцы разжались, и рукав бадлона мгновенно пропитался выступившими крупными каплями крови. Рейхенау одернул руку, часто заморгал и, царапнув тыльную сторону своей ладони, вжался в противоположный угол спиной, мутным взглядом окидывая тяжело дышащего, едва не свернувшегося клубком Клюге. Тот не глядел на него, рассматривал оказавшуюся на уровне лица коробку передач и изредка всхлипывал, сомкнув руку вокруг будто горящего запястья. К глазам слезы подступали, но расплакаться здесь было бы хуже всего уже произошедшего, так что Клаус, дрожа всем телом, желал провалиться под землю, заснуть, чтобы наутро оказаться в теплой постели, без кровавых следов на коже и поселившимся меж ребер страхом за свою жизнь. Глупо, конечно, Рейхенау бы его не убил, но боль была такая… Точно раскаленным железом прижгли. Не только в физическом плане. И от этого еще более мерзко. — Тебе больно? — шепотом спросил Дольф, с опаской касаясь чужого плеча. Клюге дернулся, выпрямился, едва не стукнувшись головой о крышу, отскочил и, одним нервным движением скинув челку со лба, рявкнул: — Нет, блять, щекотно. Уж извини, что товар порченый попался, ебнутый ты на всю голову псих. — Он пригладил виски и рванул к двери, дергая за ручку. — Пошел-ка ты нахуй! Клаус едва не упал, хватая ртом воздух и широким шагом направился к парадной. Ключи выпали у самого входа. Руки тряслись, словно у пропитого алкаша. Громко хлопнула дверь. Застучали каблуки по лестнице. Вода из-под крана оказалась расплавленным металлом, брызгая на не переставшие кровоточить отметины. Клюге стукнул кулаком здоровой руки сначала по ящику, затем по тумбе, а потом и по стенке, сбивая с невысокой решетки зазвеневшие ложки и вилки. Отлично, теперь и костяшки обрабатывать. Запасшись аптечкой, он плюхнулся на диван и, задрав рукав, сморщился: краснеющие полумесяцы выглядели отвратительно, а содранная кожа на тыльной стороне ладони — тем более. Шипение не удалось сдержать даже до скрипа плотно сжатыми зубами, когда на отметины приземлилась первая капля перекиси. Жаль, что уже поздно, а то бы выругался так, что у соседей уши завяли. Будто прочтя его мысли, в дверь постучали. У Клюге даже сомнений на этот счет не было, так что подниматься открывать он не стал, и Хорст вошел сам, тихо звякнув вставленным в замок ключом. Интересно, как скоро он станет требовать свой? Отношения у них, конечно, за последнее время с мертвой точки не сдвинулись: они встречались пару, а иногда и тройку раз в неделю и проводили вместе ночь. Больше Клаус выносить не мог — Фабек вечно начинал болтать о какой-то ерунде, и приходилось ссылаться на срочную работу или желание спать. Клюге до ужаса хотелось с ним порвать, но каждый раз, стоило подвести к этому, Хорст принимался строить щенячьи глазки и лез целоваться. Так разговор откладывался день за днем, и надежда на него в принципе постепенно таяла. А теперь еще и это… Отреагирует ли Фабек на Рейхенау так же, как тот на него? Было бы интересно посмотреть, как этот тщедушный пацан пытается вцепиться в руку. Занимательное, должно быть, шоу. — С кем ты приехал? — тихо спросил Хорст, присаживаясь рядом и аккуратно беря Клауса за запястье так, чтобы не касаться отметин. — Я не подсматривал, просто… та машина еще стоит там. Об остальном он разумно спрашивать не стал, понимая, что вряд ли ответят. Но и на первый вопрос Клюге отмахнулся, откидывая аптечку в сторону. Фабек и моргнуть не успел, как оказался прижат к дивану и придавлен сверху, а затем в одно движение развернут спиной. — К-Клаус, — протест выдался до невозможности вялым, — ты ведь потом все объяснишь? — А нахрен тебе это нужно? — фыркнул Клюге, расстегивая оба ремня. — Ты приходил только спросить? — Ну… — Хорст замялся, суя руку в карман и доставая знакомую упаковку, — не только, на самом деле. — Вообще отлично. Впервые в жизни захотелось закурить. Причем какую-нибудь сигару. Глубоко, в затяг, так, чтобы легкие выжгло дымом нахрен. И выпить. Чего-то покрепче, чем сраное шампанское. А еще хотелось, чтобы чертов Фабек поменьше ерзал и стонал, а то неудобно и бесит.