Слизь и кости

      Неделя заточения в ДастТейл сказывалась на Творце, и он, как мог, сбрасывал напряжение: рисованием - Инк даже вручную покрасил каждый кирпичик стен домика снаружи, теперь их жилье напоминало посыпанный разноцветным конфитюром кекс; готовкой, и простыми бытовыми делами - колкой дров, мытьем посуды и полов, ну и попытками навести порядок. Это убивало время, но нервы не слишком успокаивало, ведь Эррор выглядел день ото дня хуже, теперь даже пара шагов от кровати на кухню и обратно была для ослабевшего монстра сложна, эти изменения пугали, и бессильный страх художник пытался маскировать как мог. Кто ж виноват, что удобнее всего эту эмоцию скрывали раздражение и гнев? В одно утро смерив скептическим взглядом Эррора, Инк с сомнением произнес: — Мне кажется, или ты как-то бледно выглядишь? Вынырнув из дрёмы, глючный приоткрыл одну глазницу и неопределенно передернул плечами. — Не знаю. Со стороны, наверное, виднее. — он не чувствовал себя совсем уж… бледным. Но магии было гораздо меньше обычного, и даже закармливание как на убой не особо помогало. Как будто магия и просто не усваивалась. Но хотя бы душа болела теперь не так часто и сильно. Подняв глаза на приблизившегося Инка, разрушитель поплотнее закутался в плед, взгляд склонившего голову к плечу Творца был весьма пристальным.       С точки зрения художника, череп и руки Эррора выглядели странно потускневшими, словно припорошенными прахом, и от ужаса Инк едва мог дышать, воспоминания о кошмаре были до сих пор свежи. — Пойду, разогрею что-нибудь, тебе супа или тушенки? Могу макароны с сыром сделать, это быстро, — перечислил Творец, поторопившись уйти на кухню, чтобы его возлюбленный не успел прочесть страх по изменившимся глазам. И сам же не увидел, как передернулся глючный. — Не надо, Инк, пожалуйста… Я и так чувствую себя нафаршированной индейкой. Раздраженно рыкнув, художник с грохотом захлопнул ящик стола, собираясь за секунду до этого пошарить там в поисках консервного ножа, Эррор же сжался в кресле, зажмурившись. Они уже не раз сталкивались на этом поприще, и раз за разом выдерживать споры было сложнее и сложнее.       Замерев, пережидая мгновения гнева, Творец вдыхал и выдыхал, пытаясь прийти в себя. Когда показалось, что первый порыв унялся, он умылся ледяной водой чтобы освежиться, окончательно прийти в себя и вернулся в спальню. — Эрри, — подумав немного, Инк встал перед разрушителем на колени, чтобы не заставлять его задирать вверх голову дабы встретиться взглядами. — Звезды, поясни мне, идиоту, почему ты упрямствуешь? От тебя прежнего — яркого, деятельного монстра — осталась лишь тень! — Я никогда не был деятельным монстром. И не то, чтобы ты поощрял мою прошлую деятельность. — едва слышно пробурчал Эррор. Взглянув на жалобно смотрящего Инка, глючный освободил одну руку из-под пледа и, дотянувшись, погладил возлюбленного по скуле. Светлая кость под ладонью была тёплая и удивительно гладкая, в отличии от шероховатых разрушителя. Это напомнило ему о всё время игнорируемом голоде его души, отчего на скулах проступил едва заметный румянец. Инк же, прильнув к трехцветной ладони, продолжал с надрывом в голосе: — Ты слабеешь, чем дальше — тем больше, и я не могу спать, просиживая ночами рядом с тобой, считая минуты, гоня от себя усталость в ужасе, что ты так и умрёшь — во сне! Пожалуйста, избавь меня от этого страха, это не моя прихоть, я не получаю удовольствия ежедневно ломать с тобой копья в словесных баталиях, я просто хочу, чтобы ты выжил, родной! Тебя же это убивает! Молю, не упрямься! — Я не… не думаю, что это мне помогает. — со вздохом мотнув головой, Эррор постарался сосредоточиться на разговоре вместо отвлеченных переживаний. — Еда почти не восполняет магию, она словно не усваивается. При этом я никогда не думал, что, будучи монстром-скелетом, когда-либо смогу почувствовать себя объевшимся. Белые губы задрожали и в глазницах Творца вспыхнули капельки. Ужас обвился пеньковым узлом вокруг шеи, душа, Инк едва сумел пролепетать: — Но… но… что же делать?… Эрри, может… может, в ту вселенную? Вдруг магия мира поможет?…       Не способный спокойно видеть полные непролитых слёз глазницы художника, Эррор отвёл взгляд в сторону. Несмотря на печальную тему их разговора тёмное сердечко упорно хотело лишь одного, уже едва ли не отзываясь жарким эхом по всем костям разрушителя. — Я… не знаю. Инк поднялся, покачнувшись, как-то странно, потерянно оглянулся, обвел взглядом комнату, силясь вспомнить: где его органайзер? Он больше не мог, не имел права испытывать эмоции, они застили разум, сбивали с толку, и пусть придется пожертвовать собственными чувствами, ведь восстановить их впоследствии с нуля потребует время, но так больше не могло продолжаться. Словно в тумане Творец направился к окну, где стояли флакончики красок, с чувством смертника всходящего на эшафот, ему ничего не осталось — только так можно было унять бурю, очистив разум. Чтобы принять единственно верное решение. — Инк?.. — проводив взглядом художника, глючный поднялся вслед за ним. Что-то было странным в поведении Творца, "ему нужна какая-то дополнительная краска" — мелькнула догадка, Эррор прищурился, желая рассмотреть, какой флакончик мелькнет в длинных пальцах. И, разглядев белый цвет, разрушитель кинулся вперед, стремясь отнять прозрачную баночку. — Нет, не надо! Ты опять будешь мучиться плохой памятью, и будешь долго восстанавливать чувствительность своих эмоций! — Но я не могу мыслить здраво! — практически в отчаянии воскликнул Инк, и слёзы все-таки прорвались, хлынули по скулам, укрыв в ладонях лицо, Творец всхлипывал, стискивал зубы, кусал язык, но не мог остановить рыдания. — В моих снах ты умираешь, умираешь из-за моего бездействия, сомнений, я раз за разом упускаю момент, в который мог спасти тебя, помочь тебе, но ты, ты, упрямый глюк… То, что у меня нет души, не значит, что я… я…       Взвыв, остервенело мотнув головой, Творец рухнул на колени, съёживаясь, пытаясь стать меньше, все порывы унять, наконец, истерику, были незначительными, всё, о чем мог помыслить художник, было его собственное бессилие, которое он не мог преступить. Должен был, но не видел пути. Теплые родные руки опустились на плечи — разрушитель встал на колени рядом и обнял, утешая, следом же и темная магия окутала обоих монстров, даря успокоение. — Прошу, не плачь. Со мной всё будет хорошо, посмотри на меня, пожалуйста. — синее сердечко разрывалось на части от этих слёз. Особенно больно было Эррору, когда Инки — стойкий, мужественный, отважный монстр — плакал из-за него.       Наконец, художник взглянул на глючного, в чёрных глазницах трепетали мутные капельки, а выражение лица было почему-то озарено надеждой. Со смущенной улыбкой разрушитель стер прозрачные слезы со скул возлюбленного и порывисто наклонился, запечатлев на все еще мокрой кости поцелуй. — Я правда думаю, что еда мне не поможет с восполнением магии, — Эррор смущенно замолк, отведя взгляд. Говорить о его неожиданных и навязчивых потребностях сейчас было так странно и неправильно. Эгоистично — ухватился разум за верное слово. — Мне… Моя душа хочет магии… другого рода. — Магии иного рода? Того мира? Но почему ты упрямишься, не желая туда возвращаться? — Творец был в полнейшем замешательстве, но спросить был обязан. Залившийся ярким румянцем глючный горестно прошептал: — Звёзды, Инк… Иногда ты слишком наивный и недогадливый! — глубоко вдохнув, словно перед прыжком с трамплина, разрушитель отчаянно собрался с силами. Прижавшись носовой костью к более изящной белой косточке, не отводя взгляда от черных провалов глазниц, Эррор шепнул. — Нет, чернильница. Она желает твоей магии. Одним. Единственным. Способом. Я едва не сгораю от желания секса с тобой…       Подавившись изумленным воплем, Инк едва успел отшатнуться — было бы неприятно выплюнуть в лицо глючному порцию едко пахнущих чернил, пусть тот и был привычен к подобному вульгарному проявлению эмоций, но благости бы это не добавило. Наблюдая за художником, Эррор тихонько посмеивался: а ведь он умудрился позабыть об этой особенности возлюбленного! — Ты никогда не поменяешься, Инки! Отплевавшись в сторонку и утерев рукавом горькую гадость с челюсти, тот обратил взор обратно к разрушителю, сейчас в его глазницах мерцали солнышко и спиралька — признак замешательства и в то же время робкого, недоверчивого счастья. — Эрри… О, Звёзды, Эрри… — вопросы, уточнения, любопытство — застряли в горле, это все было так неуместно сейчас, пошло, Хранитель определенно не желал из-за несовершенства собственной натуры отталкивать разрушителя, преступившего через себя ради правды. И Инк должен был поступить так же. — Люблю тебя! Кажется, это были самые правильные в этих условиях слова.       Всё ещё тихо посмеиваясь, глючный словно разом выдохнул все свои треволнения, сумев за долгие дни наконец-то расслабиться. Чтобы ни случилось, эта милая чернильница всё ещё любил его, а большего и не нужно было! — Я тебя тоже, Инки… — стерев забытую капельку чернил с краешка рта, тихонько шепнул Эррор и прижался зубами к зубам Творца в первом, пока невинном поцелуе.       Как они оказались обнаженными на постели — отдельная история, стоило лишь упомянуть, что Инк без каких-либо усилий вознес на руках возлюбленного с пола в мягкие объятия подушек, фыркнув на протесты: — Ты не тяжелый.       Сперва взволнованно пытаясь прикрыть огромный и неудобный по собственному мнению живот, разрушитель впоследствии расслабился: окунулся в трепетную нежность Инка, тот осыпал его тело поцелуями, обласкал каждое ребрышко, буквально поклоняясь черным костям. Творец бы и живот целовал от безграничной любви своей, чтобы доказать, что принимает Эррора любым, даже изменившимся. Но из деликатности пока не решался трогать экто-тело глючного в принципе, ему и костей было довольно, а отсутствие гаптофобии стало едва ли ни подарком свыше для Творца: впервые в жизни он без колебаний касался возлюбленного и был до головокружения счастлив!       С тихими стонами разрушитель выгибался навстречу даже легчайшим прикосновениям, так долго сдерживаемое желание чужой магии постепенно затмевало неуверенные протесты разума. — Инк, пожалуйста… — едва различимая просьба сорвалась тихим всхлипом с ультрамариновых языков. — Да, мой хороший? О чем ты просишь? — почти что мурлыкнул Творец, не отрываясь от ребрышек и совершенно не торопясь дарить ласки где-либо еще, а рукам приходилось поддерживать его самого над партнером. Было бы нехорошо наваливаться на разрушителя всем весом, хоть и безумно хотелось прильнуть к нему, вжаться, сплестись в объятии без оглядки на сдержанность. — Не томи… Пожалуйста! — чувствующая близость Инка душа билась быстрее, разгоняя душное желание по чёрным костям, словно бросая скелета в очередной жар. Сдержав уже стремившийся сорваться с губ разочарованный стон, разрушитель вцепился пальцами в плечи Творца и, встречаясь как можно более жалобным взглядом с разноцветными огнями, тихо выдохнул, — ты же хотел помочь с магией…       Инк кивнул, отстраняться ему в этот раз не требовалось - успел приложиться к допингу в самом начале - так что яркая магия уже полыхала в тазовых костях, готовая к свершениям. И, возможно, именно из-за этого художник не торопился переходить к сути, похоть не была равна любви, а именно любовь, благоговение, нежное и трепетное чувство он желал подарить возлюбленному. Каждым жестом и касанием подтвердить искренность своих эмоций. Но раз уж разрушитель просил поторопиться, пришлось прислушаться. И тут же Творец задумался — как было бы им удобнее сейчас реализовать общую страстность?       Тогда, месяц назад, животик был не столь большим, почти не мешал, сейчас же, увеличенный больше чем вдвое, он стал ощутимым препятствием, было немыслимо причинить дискомфорт возлюбленному. Решение пришло почти сразу: Инк бескомпромиссно сгреб в сторону мешающиеся подушки, давая возлюбленному пространство улечься на бок и, побуждающе согнув его ногу, оказавшуюся сверху, в колене, вжался экто-плотью в изнывающее без движений отверстие. Эррор несдержанно всхлипнул, заёрзав, так что художник не стал его томить.       Плавное движение тазом, и разрушитель взвыл от восторга, радуясь столь желанному проникновению, Творец же задохнулся стоном: он буквально провалился в гостеприимный скользкий жар, и перед взглядом поплыло. Волшебное чувство единения, которым Инк не успел в прошлый раз насладиться в полной мере, захлестнуло с головой, вышибая дух, отправляя по лицу блуждать блаженную улыбку, так хотелось окунуться в пучину страсти, безудержного, дикого акта! Кажется, концентрация розового в этот раз влияла на разум больше, но художник вполне был способен игнорировать эти порывы, действуя лишь в интересах возлюбленного.       Словно обезумев, темная душа трепетала за рёберной клеткой, посылая жаркие волны по чёрным костям, заставляя сжиматься жадное до магии Инка нутро. Разрушитель едва сдерживал громкие мольбы, зажмуриваясь, несдержанно впиваясь пальцами в простынь, разрывая острыми кончиками фаланг тонкую ткань. — Инк… — с тяжёлым выдохом Эррор прижался скулой к ласковой ладони — Хранитель с необъятной нежностью коснулся тонкими фалангами шершавых полосатых скул, виска, приласкав черный череп, в то время как второй рукой опирался о матрас за чернокостной спиной. — Люблю тебя, Чернильница! Творец усмехнулся хриплому урчанию, сложившемуся в знакомое слово. Это прозвище уже много лет не несло в себе негативной окраски. Просто не могло, не могло быть отрицательных впечатлений от обращения, произнесенного глубоким, бархатистым голосом, и художник в долгу не остался, вкладывая в собственный тон ласку и безграничную нежность: — И я тебя, глючное недоразумение! — голос чуть сел, когда Инк произносил эту фразу — Эррор так алчно сжался на нем, стискивая по всей длине, что из глазниц едва не посыпались звезды, перехватило дух: жадность партнера было так сладко чувствовать! И всё же художник двигался мягкими, деликатными волнами, то заполняя, то отстраняясь, хватит с них горячки похоти первого раза! Сегодня это будет любовь, омут любви, море, океан, бескрайний и бездонный, всё — для него! Для Эрри! Инк не сомневался, что разрушитель сможет вместить в себя её всю, кому-то другому художник её дарить вовсе не собирался.       Внезапно даже для самого себя Эррор всхлипнул, сильнее впиваясь пальцами в простынь, по тёмным скулам потекли полупрозрачные слезы. Эти чувства, о которых пели каждые прикосновения Творца были такими реальными, светлыми, чистыми, тёмное сердце тянулось навстречу бездушному монстру, ровно сияя, даже тихонько урча. Ему вторили купающиеся в любви Творца безумно счастливые маленькие души. Склонившись к партнеру, но поняв, что всё-таки дотянуться до черного черепа невыполнимая задача, Инк вместо того, чтобы осушить слезы поцелуями, потерся скулой о плечевую кость, в то же время переплетая собственные пальцы с трехцветными. — Не плачь, Эрри, чего бы мне это ни стоило, я уберегу тебя от всего, навсегда останусь подле тебя, стану поддержкой и опорой, отдам всего себя, что бы ни случилось — останусь только с тобой, мой хороший! Я отдал бы тебе свою душу, но раз её нет, я отдам тебе свою жизнь, любимый мой.       Сжав до скрежета костей тонкие пальцы художника, разрушитель кивнул и хрипло, чуть сбоя помехами в голосе, шепнул: — Я знаю, я верю, — с умоляющим стоном Эррор вновь сжался на горячей магии Творца, жалобно заскулив: — двигайся, пожалуйста, Инки… Яркая экто-плоть вновь пришла в движение, художник плавными толчками заполнял ультрамариновое нутро, и Эррор с готовностью выгибался, пытаясь подаваться возлюбленному навстречу. Он напрочь игнорировал свою возбужденную магию, истекающую каплями и судорожно вздрагивающую, даже руку Хранителя придержал, не дав к себе прикоснуться. Нет, глючный не желал так быстро кончить, только не сегодня, когда темное сердечко так отчетливо захлестывало любовью Инка.