Лорелея

Стало хорошо. Просто так. Юлиан не мог решить всех проблем Кая, но он помогал разрешить терзавшие его сомнения, учил невзначай, своим примером, переживать эти маленькие бури со спокойствием и достоинством, не предаваясь унынию. Юлиан полуобнимал Кая, устроив руки на его плечах. Хаверц ощущал это иначе, чем прежде все обнимашки с товарищами, виснувшими иногда друг у друга на шее. Это было всегда просто мимолётное веселье, подростковые забавы. Сейчас Каю хотелось самому обнять в ответ. По-настоящему. Чтобы это ощущалось как отклик. Подпустить ближе Брандта, что всё же сохранял дистанцию на расстоянии локтя и не нарушал личного пространства гостя, не показавшего до сих пор ничем, что им можно сблизиться. А Кай ни с кем ещё не обнимался прежде. Не хотелось просто, наверное. Других причин он не знал. Кай задумывается вдруг, куда деть опущенные вдоль тела руки. Пока он стоит столбом, расстояние между ними не сократить. Это отталкивает, удерживает. Но сделать это незаметно, как его утренние провожания тайком за занавеской, — так, чтобы Юлиан ничего не узнал и не заметил, — не выйдет. Кажется, от переживания смущения и стыда никуда теперь не деться и не спрятаться, как за шторой у окна. Кай ложит руки Юлиану на талию. Помедлив, обхватывает туловище, прижимаясь к его груди и чувствуя тепло живота. Напряжение и зажатость Кая ощутимы. Юлиан ложит руки ему на плечи, поглаживающими движениями ладоней спускаясь по спине до лопаток. Какой Кай высокий, и повыше него будет. Обнимать кого-то не просто так...удивительно, думает Хаверц. Так близко, что чувствуешь запах кожи и волос. Волосы рыбака пропитались запахом рыбы, солёной морской волны и немного костра, тело пахнет потом, но Хаверцу не кажется это неприятным. Отчего-то. С этим недостатком он без брезгливости смирился. Брандт ложит руку мальчишке на затылок, мягко, но с силой успокаивающе массирует голову. Вот так хорошо, так и надо. Этот порыв Кая был для него вернее и красноречивее слов, что парень его послушал. Что Юлиан достучался. И аахенский цветок стал понемногу раскрываться. Раскрывая ему свои объятия. И Юлиан ждал. Он готов был ждать, когда Кай справится со своими эмоциями. Прислушается к нему, поверит и снова станет искренне весел. Без его радости продолжать их предприятие Брандту не хотелось. Лучше постоять вот так и послушать просто... Взаимное ровное дыхание, сердцебиение сквозь лёгкую ткань. И шум моря. Оба потеряли счёт, сколько прошло времени, когда Кай заговорил, пробубнив Юлиану за плечо: — Почему часто беспокоят такие мелочи? — Не знаю, Кай. Я честно не знаю. Не хотелось говорить парню жестоко и равнодушно про гормоны и "просто такой трудный возраст". Никто не хотел бы услышать такое в ответ на свои откровения. И потом, Юлиан сам-то ещё совсем не переболел этими тревогами. — Июль-август будут жаркими, — пообещал Брандт со знанием дела, —вода прогреется, и из неё можно будет не вылезать. Дни напролёт. — Угу. У Юлиана всегда есть обнадеживающий прогноз на будущее. Что бы Кай без него делал... Потом парни долго гуляли по берегу и рассматривали ракушки. Брандт предложил гостю пособирать их на память. Кай увлёкся занятием, тщательно ища самые целые и неповторимые. Время близилось к полудню. Каю стало жарко под припекающим солнцем. На Юлиане была хотя бы добротная соломенная шляпа. Вода больше не обжигала, и Хаверц с удовольствием мочил в ней ноги. Он хотел попробовать заново, но, после своей резкости и категоричности с Юлианом, стыдился. Они пообедали на берегу тем, что Брандт приготовил взять с собой в море, разделив на двоих. Отдохнув на песке, Юлиан первым вскочил на ноги. Он уже терпеть не мог, когда море вот оно, рядом. Если есть водоём, то в нём нужно купаться и плавать, а то иначе зачем вообще это всё надо? Махнул Хаверцу рукой приглашающе: — Пошли, Кай! Мальчишка обрадованно вскочил и побежал вслед за Юлианом до линии прибоя. Юлиан останавливается внезапно и разворачивается к нему. Быстрые пальцы проворно берутся за пуговицы лёгкой, невесомо-прозрачной хлопковой рубашки. Не расстегивая до конца, Брандт нетерпеливо стягивает её через голову. Несмотря на от природы светлую кожу, у Юлиана от долгого пребывания под солнцем стало смуглее лицо. Такой же ровный загар на теле. Как только Брандт стал раздеваться при нем, у Хаверца аж поперёк горла встало. Вот так...запросто? Скромного городского студента колледжа охватило смущение. Кай просто не знал ни куда девать глаза, ни как перестать пялиться. В его сознании оголение было вещью интимной, совсем не для чужих глаз. В колледже у них были кабинки...он никогда не был на море... И сейчас ему было стыдно, просто стыдно. Брандт голый по пояс, а Каю интересно на него такого смотреть. Так нельзя, это неправильно, панически уговаривает себя юноша. По подтянутому телу и чуть мускулистым рукам видно, что парень развит физически, много плавает и занимается тяжёлой работой. Видеть Юлиана почти раздетым... Кай и не думал, что, оказывается, чужое тело вызовет в нем такое жгучее чувство стыда. Так и должно быть? Эти мысли пронеслись в его голове в одно мгновение. Юлиан взялся расстегивать ширинку, кивнув на Хаверца: — Готов, Кай? Парень непроизвольно уставился на руки Брандта на ширинке вместо ответа. Он что, будет раздеваться совсем?.. Юлиан же тем временем спешно стянул бриджи и остался в одних трусах. — Нет. Когда дар речи вернулся к Каю, он попытался взять себя в руки и как можно решительнее дать задний ход. Всё Хаверц знал заранее, но сейчас мысль о том, что ему предстоит так же остаться почти ни в чем, привела его в ступор. Так он точно не будет. Ни за что. — Что "нет"? Раздевайся живей и... — Не буду, — Кай упрямо сжал губы, отшагнув непроизвольно назад. — Отчего же нет? — Юлиан недоумевающе наморщил лоб. — Не хочу...раздеваться здесь, — Кай настолько не мог примириться с этой мыслью, что его даже не волновало, что Юлиан о нём подумает. — Я так не могу. Брандт знал уже точно, что не должен давить на Кая или позволять себе форсировать события. Болезненное стеснение юноши вызвало у него сочувствие. Подумав, Юлиан дотянулся и взял его за руку: — Здесь никого, Кай. Только мы с тобой, — Юлиан улыбнулся ему открыто, ободряюще и сжал пальцы. — Давай же. Или ты стесняешься и меня? Это было сказано невинно и невзначай, но попало в точку. От мысли раздеться на глазах у Юли Кая охватывал сильнейший стыд. Но признаться в таком кажется Хаверцу невозможным. Парень с чувством прикрыл глаза: — Дело не в тебе, Юли, — но лучше бы мне на тебя не смотреть. Голые загорелые грудь и плечи странно волнуют. Это и нравится, и пугает. Хочется исчезнуть, испариться. Может, даже сбежать. — Тогда давай смелей. Я помогу, — с этими словами Брандт взялся за пуговицы иссине-черной рубашки, удивляясь сам, как ему это в голову пришло. Медленно расстегивая одну за другой отчего-то неверными пальцами, к своему сожалению, прекрасно отдавал себе отчёт, что вот так раздевать кого-то собственными руками — как-то странно, очень лишнее. Но волнующе. Не касаясь кожи Хаверца, Юлиан стянул рубашку с плеч парня. Ткань плавно опустилась на песок Каю под ноги. Брандт просто хочет ему помочь. У Кая не получилось довериться другу в первый раз, но теперь он стоит перед Юлианом — высокий, по пояс раздетый. Покорный и уже почти успокоившийся под его прикосновениями, но задержавший невольно дыхание для храбрости. Хаверц не задумываясь, инстинктивно предупреждает следующий шаг Юлиана, перехватив инициативу его рук до того, как те дотянулись до ширинки. Потому что Брандт зачем-то бездумно полез дальше, не остановившись на одной рубашке. В головах у обоих такая неразбериха, что парни не отдают себе отчёт в этой неловкости. Мозг не обрабатывает. Хвала небесам, их никто не мог сейчас видеть. Потому что оба не думали даже о рисках своего компроментирующего положения. Кай расстегивает ширинку и сам стягивает бриджи. Теперь они оба на равных. Кай чувствует свою незащищенность, уязвимость. Как он этого не хотел и старался избежать, но иначе не получится и не будет никакого моря. У берега в бухте волны сильные и даже на мели накрывают высоко. Напряжённо от холода, вернее, разницы температур воздуха и воды, Кай потихоньку, осторожно заходит в море. Часто останавливается, чтобы привыкнуть. Юлиан же, постояв и посмотрев на берегу, с разбегу бросается в волны, которые накрывают его тут же с головой, и выныривает. Хаверц наблюдает невольно восторженно. Юлиану так идёт эта стихия. В ней он кажется по-особенному сильным, свободным и красивым. Намочить живот — самое неприятное. Юлиан рядом самозабвенно что-то щебечет, давно окунувшийся с головой и сейчас даже не дрожащий под обдувавшим ветром. Плескается иногда, что не нравится Каю, и тот злится, пусть и в шутку в этот раз. Волны накатывают нестабильно, Хаверц втягивает напряжённо живот... Спасаясь от самой большой волны, сам от себя не ожидая, Кай, почти инстинктивно подскочив, бросился Юлиану на шею и повис на нём, как на яблоне, обхватив крепко ногами торс. Довольный такой, что невозможно скрыть. Неожиданно крепкое и тесное второе настоящее объятие в его жизни. Кай знает — да просто чувствует, по напряжению мускул, плеч, едва слышному, но резкому выдоху от неожиданности, — что Юлиану нравятся его ребячества. Хаверцу и в голову не приходит, чтобы это могло раздражать Брандта или не понравиться парню. Усмехнувшись Каю в висок, Юлиан подхватывает его под бёдра, чтобы крепче держать. Сильный достаточно, что может его немалый рост удержать, думается юноше, охнувшему от неожиданного — уверенного, терпимо бесцеремонного — прикосновения. Им так весело вдвоём. Парни до самого заката просто резвятся в волнах, как щенки, не заходя на глубину. После затянувшегося стеснения, грозившего стать патологией, им понадобился один полноценный день вдвоём, чтобы Каю постепенно, шаг за шагом, становилось можно буквально всё. Повиснуть у Юлиана на шее, толкнуть в воду и упасть сверху, не давая отплеваться, сжимать торс крепко бедрами и не отпускать, даже если тот просит сквозь смех... Чувствовать друг друга, распознавать намерения при физическом контакте — как танцевать в паре, если хотите. Либо дано, либо нет, но получается только с одним партнёром. Вытершись насухо рубашками, Юлиан и Кай сидели на песке, ощущая смесь удовлетворения и удовольствия с усталостью и провожая солнце, уходящее за горизонт. Юлиан живо интересовался всем, что Кай мог рассказать ему о себе. Хаверц сдержанно от скромности, но не скрывая радостной гордости и предвкушения рассказал про выпускной класс и блестящую (этот эпитет он задрапировал) учебу в Аахенском гуманитарном колледже, успешное поступление в именитую и престижную Академию искусств в Лондоне и подготовку к новому учебному году. Да, он признаёт, учёба там стоила хороших денег, но последние годы после повышения отца родители усердно копили со всего на будущее сына, за что он был им безмерно благодарен. И в перспективе всё же оставался гипотетический шанс перевода на бюджет. Тогда, в его последнее лето на родине, Каю казалось, что ничего важнее, чем этот шанс, для него нет, и парня распирало от предвкушения и счастья. И на уме был почти круглые дни один Лондон... Но, справедливости ради, стоило без лукавства признаться самому себе: все мысли Хаверца последнее время, как он приехал в Бремерхафен, занимал этот Юлиан, задвинувший Академию на второй план. — Ты правда музыкант? — себе под нос хмыкнул Юлиан, обворожительно улыбаясь, но будто не веря. Нашарил рукой гальку и швырнул в волны. — Пианист, — насупился Хаверц, не понимая, почему Брандту кажется это удивительным. Он что, так на человека искусства не похож? — А что? Чего в этом такого? — Мне — ничего, — спокойно пожал плечами Юлиан, — я ведь не девочка, чтобы по музыкантам сохнуть и падать в обморок. По мне хоть гитарист. Гитару люблю больше, — Кай подумал, что лучше бы рыбак это ему назло говорил, но тот предельно и искренен. Глазом не моргнул. — Никогда не подумал бы, что ты артист. Больше похож на спортсмена. Высокий такой, — Юлиан одобрительно, с увлечением смерил его сбоку взглядом. — Чем-то занимаешься? — Верховая езда, — пробубнил в подтянутые к подбородку коленки Хаверц. — Я в папу ростом, — помедлил, но не удержался, задето-запальчиво ввернул. — Я и на гитаре тоже могу, Юлиан. Прозвучать независимо и непринуждённо не получилось. Он будто Брандту что доказать этим хотел. — Аа... Хех, кхм, Кай, прости, я не хотел, — Юлиан ткнул его локтем в бок, — звучать пренебрежительно. Фортепиано это классно, и не каждому дано, знаешь ли, мне так кажется. А так я сам люблю музыку, просто гитара мне ближе. А пианино я всего пару раз в жизни слышал — на музыкальном фесте в Бремене и в детстве, когда дедушка играл. Он умел. — И у вас оно есть? — с уважением поинтересовался парень, оживившись и воспрянув со вспыхнувшим интересом в глазах. У него вырисовывалась возможность показать себя Юлиану. Во всей красе. — Ещё бы. В гостиной, на нём ещё наставлены вазы и лежат стопки газет. Тебе надо выходить по вечерам из комнаты и там чаще бывать. Парни помолчали немного. Молчание не разрушало атмосферу и не вызывало недопонимания. И Кай чувствовал с одной стороны, что всё в порядке, но тревожился с другой, что должен же он что-то говорить, ведь они ещё так мало знают друг друга... Хаверц усилием воли заставлял себя перебарывать это пустое и беспричинное смущение и неловкость. С Юлианом ему хотелось вести себя естественно, без взаимных любезностей. Каю столько всего было интересно узнать о рыбаке. Теперь настала его очередь: — А о чём мечтаешь ты, Юли? — это казалось сейчас для паренька самым главным в жизни — иметь большую и важную мечту, цель. Вместе с желанием узнать Хаверца охватил трепет: он надеялся...непременно восхититься? Мечта Юлиана, казалось ему, должна быть с размахом. — Кем стать? Или куда отправиться? Показалось, тем не менее, что он сильно озадачил Юлиана, если не сказать загнал в тупик. Брандт, в рассеянной задумчивости нашаривая рукой гальку, стал бездумно и неторопливо швырять камушки один за другим в белую пену синих волн. Так длилось минуту или две, прежде чем он снова заговорил: — Какой ты амбициозный, — как будто разочарованный последними словами Кая, хмыкнул Юлиан. Это не прозвучало ни лестно, ни искренне. Хаверц смутился. — Академия, Лондон, — Брандт как можно незначительней пожал плечами, ощущая себя на самом деле неуютно и жалко. Будто не собой. Ему впервые в жизни стало стыдно признаться и признать, что его жизнь другая. — Мне никогда не пришло бы в голову. Прости, я птица другого полёта, видать, Кай. Куда мне, если честно, без единого класса образования? — с всепонимающей, всепринимающей полуулыбкой. А на самом деле... Юлиан злился сейчас очень на себя, что приходится такое признавать. Перед Каем. Брандту стало страшно и обидно вдруг, что новый друг сочтёт его...неудачником? О чём Юлиан мечтал? Да чтобы была погода и можно было отправляться за уловом; чтобы в море его не застал шторм; чтобы отец возвращался всегда из плаваний; чтобы зарплату на отцовском судне не задерживали непременно каждый раз; чтобы мама была здорова, но не вынуждена была работать так много; чтобы их семье хватило денег на обучение Яши в последних, старших, а потому платных классах школы в следующем году... Ни о чем Юлиан не мечтал во все годы для себя. Им бы продержаться с этого месяца до следующего. Какая тут карьера, какие университеты... Что он мог ответить Каю? Кроме... Невзирая на отсутствие впечатляющих успехов, у Юлиана не было пусто на душе, она хранила то сокровенное и желанное, чем жил и дышал моряк. Но в таком разве признаешься? Когда рассказываешь такие вещи, даже действительно близким людям, никогда нельзя убедиться до конца, стоило или не стоило. А тут...малознакомому городскому мальчишке, заехавшему провести у них одно лето и потом отчалить навечно в Лондон. Но сегодня, сейчас Юлиану показалось вдруг, что он молчал о своих тревогах, которые никто в его окружении не смог бы понять и разделить, уже так долго... да и не было у него настоящего близкого человека, чтобы поделиться... Брандт доверился своим чувствам. Может, он сто раз пожалеет, но ему впервые захотелось сказать об этом как есть. Кай вызвал у него это доверие. — С моей мечтой мне не поможет никто, — без ноты сожаления или жалобы. Не в тон своим словам, Юлиан улыбнулся Каю. Но сморщил лоб, и тут от Хаверца было уже не скрыть, насколько сильно эти мысли по-настоящему донимали Юлиана. — И я сам поделать ничего не в силах...с собой. Кай внутренне разволновался очень: то, о чем рассказывал ему сейчас Юлиан, было важно, суперважно для моряка. Это было личное, очень личное. А если Брандту нужна его поддержка? Что же ему сказать? Что он должен сказать? У Хаверца самого не было никакого жизненного опыта, он не советчик совсем... — Как так? Поверить не могу, чтобы ты чего-то не мог, — Кай с опасением догадывался, что проблема упирается в деньги, и тут он будет бессилен чем-либо помочь. — Что за мечта такая, Юли? — Хаверц и не знал, что способен на такую эмпатию, но хорошо понимал, что трудно сейчас именно Юлиану, а ему самому не пристало заботиться о собственном смущении. — Поделись со мной. Мальчишка положил руку на бедро рыбака, сидевшего рядышком на песке по-турецки. Кай сжал неосознанно крепче ткань штанов, желая выразить своё сочувствие и поддержку. Брандт твёрдо решил обнажить перед Хаверцем душу — самые потаённые, даже запретные её уголки. Как тот недавно раздевался перед ним, со страхом и стыдом, но доверяючи. Для Юлиана это как нырнуть с пирса. И вот он уже оттолкнулся в прыжке. Тут хочешь-не хочешь назад не свернёшь. — Влюбиться. Душное молчание так и повисло между парнями после слов Юлиана. Он поторопился с откровенностью? Наверное, было ошибкой так нелепо наивно признаваться другому мальчишке в таких глупостях. Глупостях для девчонок. Любой парень в Бремерхафене поднял бы Юлиана сейчас же на смех после таких речей, а Кай даром что добрый, но такой же, наверное, как они. Просто человек. Которому просто смешно такое слышать и приятно будет поиздеваться над ним и его нелепыми страданиями. Брандту жаль сейчас, что он был дурак. Он хотел бы сохранить их непринуждённое общение, как прежде. Без лишних откровений, без раскрывшихся слабостей. А Кай не поверил вначале собственным ушам. Молчал потому, что не знал, что ответить, немного оглушенный кровью в висках. Но, собравшись, довольно по-взрослому для своих лет, заговорил: — Что значит "влюбиться", Юлиан? — глухо отозвался Кай, чувствуя, что касается очень личного, интимного, доселе неприкосновенного. — Ты никогда не любил ещё...по-настоящему? У Брандта отлегло. Сколько в Кае сочувствия и понимания, в его-то совсем ещё юные годы... Золотое сердце. — Никого. Ещё на какое-то время Брандт замер в раздумиях, прежде чем продолжить. — Знаешь, Кай, я не знаю, как это происходит у других, какие чувства испытываешь, например, ты, когда влюблён... А я не испытываю ничего, — Брандт нервно взъерошил пушистые белокурые волосы на затылке. — Только симпатию, поверхностное влечение. И чувствую, что могу без человека прожить. Кай не знает, что на это честно ответить. Говорить, что, хоть и пользовался большой популярностью у девчонок в колледже, но ни в одну не влюбился и ещё ни разу ни с кем не встречался, Хаверцу казалось бессмысленным, да и не хотелось. Любовь была для Кая какой-то чуждой материей, по боку, хотя он со своими способностями успешно и играючи совмещал бы учёбу и личную жизнь. — Просто ты не нашёл ещё свою, Юли, — рука переместилась с бедра и легла поверх ладони Брандта. Тот с пониманием улыбнулся. Кай ему сразу — так просто — поверил. На себя этот совет Юлиан никогда не думал примерить. — Наверное, ты прав. А может, просто не дано, чтобы со мной это произошло, — рыбак рассуждал так подготовленно, точно проговаривал уже не раз про себя обдуманное. — И тогда всё тоже будет в порядке, значит, я легко это переживу, никогда не испытав. Во всяком случае, сейчас, кажется, ещё рано паниковать, — замолчал. Прикусил задумчиво нижнюю губу. После затянувшегося раздумия добавил, вставая и понизив интимно голос, словно кто-то ещё кроме них был на вечернем пляже и подслушивал, но Юлиан хотел, чтобы мог слышать только Кай. — Говорят...ну, знаешь, у нас так народ объясняет одиночество моряков, — снова замолчал, явно испытывая затруднение почти физическое продолжать. Засмотрелся далеко за горизонт, где не было видать ни одного корабля, — ...что мол моряк либо всю жизнь верен будет только морю, и это его судьба, либо.... — продолжать трудно, так трудно. Юлиан боится: а вдруг это про него, его судьба? — ...либо полюбит Лорелею. Казалось, это всё, финальный аккорд, и Брандт иссяк. Но Кай поторопился узнать: — А кто такая Лорелея? — Русалка рек и морей. Моряки встречают её в плавании. — И что будет потом с моряком? — Хаверц сглотнул, не в силах побороть волнение, всем сердцем замирая. — Когда он полюбит Лорелею? — И не будет моряк без Неё света белого видеть. И жизнь ему станет не мила. И он уйдёт за Ней. В пучину волн. В море, где ждёт его Она. Единственный способ им быть вместе. На Хаверце просто нет лица. Юлиан настолько спокойно говорит о ... Нет! — Нет! Вскрик Кая нарушил предвечернюю тишину на море. Не чувствуя себя глупо, не поднимаясь с места, Хаверц схватил двумя ладонями руку стоящего рядом Брандта, оказавшись у его ног. Попросил как мог убедительно, что есть сил: — Юли, ты встретишь ещё хорошую девушку. Очень хорошую. И она любить тебя будет так же сильно, как ты её. Надо подождать. Юлиан...был неожиданно, но очень глубоко не то что тронут — ранен заботой и тоской Кая. Таких взглядов на него ещё не бросал никто. А страх за него в голосе напуганного морской легендой паренька не льстил вовсе, скорее, вызывал сожаление. Непонятное, смутное сожаление, что это — мольбы, уверения, беспокойство, страх, страсть — у них всё не то, чем оно могло бы быть. Но именно то, что Брандту так нужно... Жалко, что это сейчас был просто Кай. А то показалось на мгновение...и то мгновение было точно наваждение от пения ундины. — Верю тебе, Кай, — невесомо коснувшись его щеки костяшками пальцев, заверил Брандт. Зачем он заманивает этого мальчишку в такие глубины? — Мы не знаем будущего, но повода отчаиваться у нас с тобой нет. Тебя ждёт большое будущее, меня ждёт... — неуместная, досадная заминка в ладных речах моряка, — ... моя судьба и ещё много Неизведанного. Юлиан потянул Кая, помогая встать. Они отправились не спеша по деревянным мосткам к дому. Готовить вместе ужин и не думать о плохом.