Лорелея

Море. Пляж. Волны. И Кай. Эта история затянулась и продолжалась уже почти неделю. Юли в тайне от матери перестал каждый день уходить в море, проводя всё время с Каем на пляже. Моряк сам не понимал, с какой стороны этот риск был оправдан. И это было вовсе не невинно: он заврался. Чтобы мама не догадывалась обо всём, он добросовестно вставал как заведено и уходил на лодке с раннего ранья, возвращаясь ко времени, когда фрау Брандт уже уходила на рынок. Честно, утренний улов был не чета объёмам с полного дня, да и сил у Юлиана, дни напролёт купавшегося с Каем на море и здорово выматывавшегося физически, всё меньше хватало на двойную жизнь и ранние подъёмы. Близились рынки выходного дня в порту, и осознание своих прямых обязательств и единоличной ответственности перед семьёй накрыло Юлиана внезапно и отрезвляюще сильно. Продавать почти нечего — где тогда брать деньги? Увиливать больше не получится, иначе его обман рискует раскрыться и сильно огорчить мать. Так же проснувшись, таким же ранним утром, Юлиан собрал снасти и сложил в лодку. Кажется, ему пора кончать. С Каем и прогулами всеми... Оказалось проще сказать, чем завязать это всё морским узлом. Уже спустившись с лестницы и ступив босыми ногами на грубый ворсистый ковёр прихожей, Брандт как будто вспомнил что-то важное. Остановился в раздумиях. Не удержался и, оставив вещи у двери, бросился назад к стойке ресепшена. Схватил лежавший на ней карандаш и вырвал лист из блокнота. Закончив нарочито аккуратно, чтобы было точно разборчиво и читаемо, выводить слова, сложил листок пополам и побежал с ним наверх. Остановился у спальни Кая и, наклонившись, подсунул записку под дверь. Вот теперь можно отправляться. Мягкие, неяркие лучи солнца выглянули из-за развевавшихся от ветерка из приоткрытого окна занавесок и пробежались по щекам Хаверца. Но солнечный свет не мог нарушить крепкий и здоровый юношеский сон. Единственное, что побудило Кая разомкнуть ресницы и распахнуть глаза — внутреннее чувство времени. Наступление условленного часа. Такая у него выработалась привычка, плод двухнедельной самодисциплины. Время вставать и собираться. Одеваться, идти завтракать и потом — бежать с Юлианом на море. Нехотя, насилу заставив себя, Хаверц вылез из постели. Тёплый, разомлевший от ночной неги. Укутался в свою лёгкую простыню и прошлепал босыми ногами к шкафу. Быстренько собравшись, Кай только хотел идти, как ему на глаза попался согнутый пополам кусочек бумажки, просунутый под дверью. Парень поднял его, ещё зевая. На наружней стороне значилось "от Юлиана". Это удивило Хаверца и придало бодрости, остатки сна тут же отступили. Это ему? Записка от Юлиана? Что могло произойти? Кай разворачивает бумажку. Видит впервые почерк Юлиана: аккуратный, но видно, что написано неопытной рукой: «Прости, Кай. Не могу сегодня остаться. Нужно работать, потом ещё отправляюсь в порт. Это срочно и правда нельзя отменить. Развлекайся один, сходи поплавать без меня. Ещё раз прости» Простынь, не придерживаемая руками, сползла давно с плеч и валяется, скомканная, у ног Хаверца. Кай всё понимает, Юлиан должен, так надо, но настроение как-то сразу пропало. Что же Юлиан вчера ему ничего не сказал? Всё было как обычно, они строили планы на сегодня... И тут он оставляет записку, чтобы сообщить, что уходит в море на весь день. Хоть Брандт и посоветовал Хаверцу "развлекаться" самому, весь день прошёл никак. Непонятно и как-то бесцветно. Кай ничем не смог себя занять. Он ждал и не мог дождаться возвращения Юлиана домой. Хотел пойти на море, бродил час по песку вдоль кромки воды, но так и не заставил себя искупаться. Не было весело. Кай чувствовал себя неопределенно, будто пусто на душе. Теперь он неосознанно понимал, что испытывал его черный ретривер Пауль, оставаясь один дома и дожидаясь хозяина из колледжа. Хаверц попробовал поспать после обеда, правда заснул и пролежал два часа. Потом только ему пришло в голову, что он мог позаниматься (впервые за неделю открыв учебники), повод был самый подходящий, а то он всё забросил из-за Юлиана... Но и этого не хотелось, хотя раньше он мог легко забыться в учёбе и отвлечься от каких угодно мыслей за занятиями. Подошёл к столу, где лежала записка. Перечитал её ещё несколько раз, на автомате исправил подвернувшимся под руку карандашом пару наивных ошибок. Не глупых и не от нерадивости, а просто таких...странных, непривычных для его наметанного за чтением качественной литературы глаза. Отложил бумажку. Но не выбросил, а сложил аккуратно между листами тетради, на последней исписанной странице. Кажется, Кай за весь день так ничем и не занялся. Ужас. Как он измаялся. Когда вернулась фрау Брандт и принялась перебирать и мыть зелень, Хаверц почти без смущения, очень настойчиво напросился помочь ей. К удивлению и радости хозяйки. Брандт не вернулся в урочный час. Ведь ему ещё нужно было в порт, помнил Кай. Столько извинений в паре строк... Юлиану правда было жаль, что так сорвались их планы. Кай услышал звук открывшейся двери. Чутко, как пёс. Бросил ножницы, которыми нарезал зелень. Хорошо, что хвостом вилять не мог, потому что для матери Юлиана всё и так показалось на то похожим. Хаверц быстро выбежал в коридор. Разувавшийся Юлиан поднял на него немного смущенный, немного недоумевающий взгляд. Всё-таки он так нежданно сбежал утром. — Привет, Кай! — перекинув рюкзак через одно плечо, чтобы чувствовать себя увереннее, Брандт проследовал на кухню, стараясь не придавать большого значения своему отсутствию и казавшейся необъяснимо странной реакции Хаверца, тихо молча проследовавшего, как хвостик, за ним по пятам. — Как прошёл твой день? — Отлично, — не стал жаловаться Кай. Но рассказать по правде больше нечего. — Кай такой умница, предложил мне с зеленью помочь, — довольная, объявила сидевшая за столом фрау Брандт, когда сын вошёл. Юлиан непроизвольно приподнял брови в удивлении. Какое интересное занятие себе нашёл их гость. И "герр Хаверц" уже "Кай". Мама Юлиана, конечно, добрейшая и любезнейшая из себя женщина, очень сердечная, но с гостями почтительная, тем более городскими господами. Тут не может быть панибратства. А парнишка хороший, и ей понравился, отметил про себя Юлиан. — Иди отдыхай, мам. Мы закончим с зеленью, — стоя у неё за спиной, заверил рыбак, положив руки женщине на плечи, и поцеловал в макушку. Кай и Юлиан полчаса всё больше молчали, перекидываясь фразами лишь изредка. После ужина они вновь остались вдвоём. Юлиан налил им чаю, поставил кружку перед Хаверцем. — Хм, ты и правда запомнил, как правильно писать моё имя. Юлиан не понял сперва, о чём тот говорил, а потом догадался и без утайки признался: — Я постарался выучить. Я же говорил, что сделаю это, — хотя парень догадывается, что Хаверц просто ищет повод для разговора. Кажется, он его здорово обидел своим отплытием и письмом. — Молодец. Так почти без ошибок получилось, — звучит то ли искренее, то ли...мстительно. — "Почти"? А там разве что-то не так? — Юлиан почувствовал неловкость, что он оставил Каю такое послание. Безграмотные две строчки. Черт. — Пара моментов. Мелочь. — А покажи, в каких местах... — Брандт хотел уж тогда узнать, где допустил ошибки, и исправиться. Но опомнился быстро. — А, ты ж уже выбросил. Ну ладно. Кай промолчал. Когда парни поднялись к спальням — всё так же вдвоём, одновременно, как и всегда — оба стали топтаться у дверей своих смежных комнат, ища повода о чем-то поговорить напоследок. Вечер выдался напряжённый и немногословный. Кай дёрнул Брандта за манжет рукава: — Подожди секунду, Юли. Хаверц скрылся за дверью и быстро вернулся. — Вот, — вложил Юлиану в ладонь записку, — смотри, если тебе интересно. Ты же хотел. Брандт догадался, что это его утреннее письмо. Вчитался сразу в исправления карандашом: — А-а-а... — протянул разочарованно. Но так мило видеть аккуратные, почти каллиграфичные исправления рукой Кая поверх его букв. Какой парень основательный, ведь правда всему уделяет внимание. Тут Брандт опомнился, что снова чуть не забыл сообщить всё Хаверцу в этот раз заранее. — Завтра то же самое будет, Кай, — Юлиан помедлил, помолчав, виновато взъерошил затылок. — Ничего у нас не получится. Хаверц пожимает худенькими плечами. — Я понимаю. "Даа, ты всё понимаешь. Но если бы ещё это тебя так не расстраивало, котёнок", — с жалостью подумалось рыбаку. Он удивлялся сам себе: сперва завёл себе совершенно неожиданно друга, да ещё и из совсем других кругов, а потом вот так просто, почти играючи испортил лето почти незнакомому парню. Его жизнь точно не была такой до встречи с Каем. — Ну и замечательно, — сказал вместо всего, что на самом деле хотел сказать, Брандт. Бодрясь и приободряя Кая. — Прости ещё раз. Завтра такая же хорошая погода...ааа... А почему, кстати, ты не сходил купаться сегодня? Кай взглянул на него, повёл глазами неопределённо: не было особых причин. — Не знаю. Не захотелось, Юли. Всё, как Юлиан ожидал услышать. Остался дома и ждал. Чертовски плохо, что Кай тосковал один. Но ничего, он привыкнет занимать себя и без его компании. — Спи спокойно, Кай, — рука Юлиана взъерошила темные кудряшки на прощание, ласково и игриво. Двери за каждым захлопнулись. Только очутившись на пороге, Брандт остановился послушать, прижавшись ухом, желая почему-то сегодня убедиться, и скоро услышал: поворота щеколды не последовало, как всегда. Кай оставил дверь открытой. И сохранил его письмо. Брандт провалялся полчаса уже в постели, но сон не шёл. Нет, это не была бессонница, просто он был ещё полон сил, и спать не хотелось. Парень ворочался, пока не лёг на спину, откинув одеяло. Думал обо всём, что произошло с ним за последнюю неделю: сладко, мечтательно, растягивая удовольствие, довольный, что веки не смыкаются предательски. Сегодняшняя смена обстановки на старую и привычную заставила его задуматься, оглянуться назад на те дни и поразмышлять. Хотя что, он в последнее время стал каждую ночь перед сном детально, любовно перебирать в уме подробности прошедшего дня, каждую мелочь. Это поднимало настроение даже при адской усталости и заставляло с ещё большим нетерпением ждать нового дня. Правда, возбуждался и просыпался от этих мыслей весь организм. От круговерти эмоций и чувств кровь приливала, и не только к голове. От мыслей о Кае и море Юлиан неизбежно переходил к эротическим фантазиям, не имевшим под собой никакого конкретного предмета или почвы для воображения, но под которые вспоминались и волны, и пляж, и каштановые кудряшки, и море... Какой-то порочный круг, стимулирующий желание. И сейчас член ныл почти болезненно, требуя ласки. Юлиану казалось, он либо взорвётся, либо не уснёт ночь. Парень стиснул упорно зубы с досады — ведь сам себя доводит до такого состояния дурацкими несдерживаемыми фантазиями. Но такая тоска напала этим летом, что хоть от себя беги. А сами его мучения начались недавно, как будто все тайные переживания, мечты и страхи, которые он успешно задвигал на задворки сознания, вдруг получили импульс или активировались неизвестным катализатором. Всё это остаётся сугубо проблемами Юлиана, потому что в реальности в соседней комнате за тонкой стенкой, которая только и разделяет их кровати, спит Кай. Брандт страдает каждый чёртов раз, как бы себя не выдать и не стонать в голос. Но в их скромном доме выбирать не приходится, куда заселить гостей, комната всего одна помимо спальни Юлиана. Хорошо, мамина на первом этаже. Итак жизни нормальной нет, когда приезжают постояльцы. Юлиан крепко сжимает ствол и водит нарочито неспешно вверх-вниз, распаляя себя. Дышать тяжело от возбуждения и торопливой жажды разрядки, но Брандт ценит эти моменты больше всего. Не предвосхищение даже, а предвкушение экстаза. Он бы себя помучал как можно дольше, если только сможет продержаться. Хорошо бы продержаться... А вдруг Кай сейчас тоже?.. Брандт в такие моменты почти совсем не думал головой и отчасти терял совесть, и ему приходила на ум всякая ересь... О которой он потом будет сожалеть и стыдиться перед самим собой. Юлиан дрочил всегда на абстрактные образы, никаких фавориток. Если нужно подкрепление — на ум приходили многочисленные достаточно хорошенькие девушки, которых он случайно встречал в городе и чьё лицо ему запомнилось. Но Брандт старался чаще думать об Эмили. Честно, у него на подругу никогда ещё не вставал просто так, ни с того ни с сего, при мыслях или встрече, но под таким предлогом сойдёт. Как бы то ни было, дрочить на неё хотелось всё равно сильнее, чем увидеться. Юлиан легко мог нарисовать её себе в воображении: мягкие до плеча светло-русые волосы, пухлые и влажные розовые губы, приоткрытый, как при разговоре, небольшой рот, всегда блестящие темно-синие, но не яркие глаза, миниатюрную и изящную, но округлую, аппетитную фигурку... Но портрет девушки, пришпиленный кнопкой, висел на боковой дверце шкафа, нарисованный приезжавшим тогда Яннисом ещё год назад, когда Эмили было семнадцать лет... Ей будто только вчера было семнадцать. Но этой весной они отпраздновали её совершеннолетие. Юлиан был самым желанным гостем, вместе с именинницей разрезал торт, а она сияла, как медовый пряничный пони. Ей теперь можно уже и замуж, подумалось Брандту. Толкаясь всё чаще и чаще себе в кулак, парень бурно кончил. Распластался на узкой койке почти без сил, раскинув широко руки-ноги. Ему было и хорошо — чисто физически — и совершенно пусто. Мастурбация как-то удовлетворяла его морально только в процессе. Это был его способ "заесть" стресс от внутренних противоречий и расслабиться, отпустить себя. Двадцатиоднолетний парень с пятнадцати лет работал с отцом в море и почти не брал выходных. За постоянным трудом и работой о многом удавалось не задумываться. И так ему было лучше. Спокойнее. Не терзаться, что есть жизнь за пределами забот, нужды и ежедневного монотонного, но почти безответного труда; что есть где-то люди, что будут любить тебя, с кем весело, интересно, приятно и просто хорошо, кто понимает тебя. В Бремерхафене, в котором Юли родился и вырос, был всегда счастлив и своей жизнью доволен (потому что жизнерадостный, неунывающий Юлиан любил жизнь), ему будто не было больше места. Нужно было двигаться дальше и искать то, чего не хватает, но...но парень был скован по рукам и ногам обстоятельствами. Непреодолимой силы. Он не мог покинуть родной дом и родителей. Уже один из сыновей наслаждался свободой в Леверкузене, и семье от этого было ничуть не легче. Они не могли больше на Янниса рассчитывать, он уехал — не то чтобы с концами, но теперь до него не достать, — и стал волен жить, как ему заблагорассудится, и не зависеть от нужд и прихотей семьи. Юлиан не мог бросить своих. И Яша нуждался в нем. Сейчас, как никогда. Так Брандт терял время, не получив ни образования, ни квалификации, не научившись цепляться за свой шанс. Эта потенциальная яма становилась с каждым годом глубже, и выбраться из неё уже сейчас представлялось едва ли возможным.