Лорелея

Полночи провалявшись без сна, на утро Юлиан чувствовал себя не столько неотдохнувшим, сколько неудовлетворенным. Надо уходить в море. А тут, на берегу, остаётся Кай. С которым интересно, и весело, и хорошо... Взгляд Юлиана упал на карандаш на столе. Такой соблазн. Написать ему письмо. Без повода. Парень специально сбегал на первый этаж и раздобыл ещё не начатую тетрадь для ведения журнала заездов (у него самого не на чем было писать, ему это просто было не нужно — кому?). Теперь эта тетрадка будет всегда при нем, на тумбочке у кровати. Ненадолго задумавшись, Юлиан написал Каю новую записку. Пошло на удивление легко, стоило только втянуться в процесс. Брандт говорил, какую сегодня на море ждут погоду и по каким признакам это определяют; посоветовал, где у них в гостиной можно найти географические карты города и корабельные залива и гавани, если Каю станет интересно изучить. Расписал подробно свои планы на день, пусть не такие разнообразные, как вчера. Попросил Хаверца рассказать ему вечером про Лондон и Академию. Пообещал вернуться к шести. Сложил вдвое и подсунул под дверь. Вечером Хаверц уже деликатно, в менее вызывающей форме указал на некоторые небольшие ошибки в письме в ответ на просьбу Юлиана. Оставив, правда, в этот раз записку себе. Такое занятие обоим показалось увлекательным. Юли под предлогом исправлений и правок стал строчить Каю каждое утро, перед тем как уйти, и оставлять послания под дверью. Брандт просто не мог уйти, не оставив ему вновь пару строчек. Это было приятной необходимостью, лучше сказать — внутренней потребностью. Юлиан подсовывал записки без конверта под дверь, когда не мог остаться дома. Потому что три дня спустя рыбак вновь перестал уходить в море каждый день, нарушив данное себе слово. С одной стороны, это было очень здорово для Кая, что Брандт не пропадал весь день, возвращаясь дико уставшим. С другой стороны... То Юлиан есть, то его нет. Непрестанное ожидание, от которого Кай изводился, не находя себе места. Он был ещё слишком юн, чтобы принять, что бывает непросто и что иногда ты теряешь время, а дни будто проходят мимо. Но у всего этого есть цель и, что самое важное, конец. Чтобы мама не начала догадываться обо всём, Юлиан стал обманывать "по-умному", поддерживая баланс своих прогулов. Честно, это было чертовски тяжело морально, после каждого дня вместе ещё сильнее хотелось остаться на берегу и на следующий денёк... Но погода и море тоже диктовали свои условия. Если улов был бедным, то от импровизированных выходных приходилось вовсе отказываться. Видя, что Кай чахнет, оставаясь один, и бездарно проводит время, но молчит о своих эмоциях, Юлиан, чувствуя остро свою ответственность за это, стал ненавязчиво побуждать мальчишку в своих утренних записках к возвращению к деятельности. Просил не раскисать, давал одно поручение на день: усердно занимайся, работай. Вечером расскажешь обо всём, что узнал. Мотивировал его. Как ни странно, но под таким предлогом это работало. Хаверц с удовольствием готовился к их встрече за ужином и стал для Юлиана кем-то вроде лектора. Так, постепенно и непреднамеренно, Брандт вошёл в тему учебных предметов Кая и, пусть непростительно отставая, учился чему-то вместе с ним. Всё было вроде прекрасно, но настал момент, когда Юлиан больше не хотел, а во вторую уже очередь не мог выносить такой график и всю конспирацию перед матерью, делать вид перед Каем, что он здесь что-то сам решает и всё в порядке. Брандт решил и, главное, решился поговорить с Хаверцем начистоту. Сказать, что больше не может и не должен так продолжать. Он должен перестать. Они должны. А Кай сохранял все утренние записки от Юлиана, складывая их между листами тетради по французскому. Временами перебирая их рассеянно во время работы и повторно пробегаясь глазами по строчкам. В очередном таком письме, оставленном утром под дверью, Кай прочитал в конце не вселявшие хорошего чувства строчки: «P. S. Хочу поговорить с тобой серьёзно сегодня вечером. Это важно обсудить. Юлиан» Сердце у парня предательски забилось чаще от терпкого волнения. Всегда неприятно такое слышать. Отчего Брандт не мог просто написать? Хочет лично? Нестерпимо ждать в такой ситуации до вечера, но Кай попытался собраться и не думать об этом, чтобы сосредоточиться на занятиях. При последних лучах догорающего солнца позднего заката Хаверц ждал на пляже, сев прямо в брюках на песок, подтянув колени к груди и положив на них подбородок. Сегодня ему захотелось встретить Юлиана не на пороге, выбежав навстречу со второго этажа, только завидев его из окна. И как он раньше не додумался? Такие закаты красивые терял... И ещё здесь они с Юлианом могли поговорить с глазу на глаз. Дома к тому времени, когда рыбак возвращался, всегда уже была фрау Брандт, встречавшая сына в прихожей вместе с Каем. Хаверц издалека завидел знакомую лодку, тут же встав. Юлиан, подплыв достаточно близко, узнал Кая и махнул ему рукой. Выскочил из лодки и вытащил её на берег. — Давно ты ждёшь? — мимоходом бросает Брандт. — Полчаса. Здесь здорово в эти часы, оказывается, — Кай умиротворен и счастлив. — Пойдём завтра купаться на закате? — тёмные ресницы-молнии вскинулись вопросительно на Брандта. Якобы невинный вопрос Хаверца — катализатор решимости Юлиана. Кай намекает, спрашивает "А будет ли завтра?". Ответь. Июнь стал вдруг пролетать быстрее, так, что не успеваешь удержать ход дней, ухватиться за скользящие всё мимо и мимо чувства, сутки проводя в ожидании, а потом неизмеримо мало времени — вместе. Юлиан прикрывает глаза, негромко вздыхая. Опускается на песок, усаживаясь по-турецки и приглашая Кая жестом сесть рядом. Хаверц садится на пятки, устраиваясь около. С чего бы и как начать, чтобы не вышло пошло? — Ты знаешь, Кай, что я рыбачу. Так мы зарабатываем на хлеб, — Юлиану захотелось выругаться про себя, он как будто Хаверца в чем винил. Привычка ни с кем не делиться своими проблемами выходила ему сейчас боком, он не мог подобрать правильных слов, чтобы поговорить начистоту. — Мне нужно рано ложиться, чтобы рано вставать. После дня в море я...устаю, — выдавил из себя Юлиан. — Я понял. Завтра не получится, — с деланной прилежностью, которую Брандт так старался в нем переломить, закивал смиренно Хаверц. Примерный мальчик, прям отличник. Вундеркинд. Какой-то зажатый. „Хватит всё понимать, пожалуйста, прошу. Я не хочу, чтобы ты был удобным, Кай. Неужели ты не видишь? Я хочу, чтобы ты меня отговаривал” — Не только завтра, — мрачно, на себя не похоже, припечатал Юлиан. Не хотел больше продолжать говорить красиво. — Нам надо серьёзно поговорить, Кай, как я и сказал. Парни сидели друг напротив друга: Юлиан — спиной к морю, Кай — лицом, но глядя совсем не на закат. Хаверц сидит и не знает, что и думать, только не понимает, почему всё так несправедливо к нему и сложно у Юлиана. — Все эти дни я не имел права оставаться дома и развлекаться. Я не выполнял свои обязательства, отлынивал от работы, если хочешь. Мы ни на кого не работаем, но мы и отвечаем сами за себя. У меня не бывает выходных, Кай. Лицо Хаверца ничего не выражало, он просто не мог выразить свои чувства эмоциями. Да он всё это как будто всегда знал. Догадывался, что он вырывает Юлиана. Забирает у моря. Кай настолько сильно хотел этого — веселиться вместе, купаться в солёном синем море весь день, виснуть у Брандта на шее, обхватив крепко бёдрами, дружно смеяться над общими шутками, — что обманывал себя, убеждая себя, что Юлиан-то понимает, что делает. Значит, может себе позволить, и всё в порядке. Каю было неведомо ещё чувство, что ты должен сам заботиться о себе и обеспечивать своё существование, отвечать за кого-то ещё, и он, закрывая глаза на разницу в их социальном положении, хотел верить, что для Юли это тоже подобно игре. И что ничего страшного не произойдёт, если рыбак не выйдет на работу пару-тройку дней. Теперь Каю становится понятно, что Юлиан не рассказал ещё ему о себе всего, не во всё посвящал и был не до конца откровенен. Может, он так его оберегал, а, может, не подпускал слишком близко приезжего на одно лето мальчишку. Парни некоторое время молчат. Не могут смотреть друг другу прямо в глаза. Чтобы собраться с мыслями и на что-то отвлечь ум, рыбак начинает небрежно-задумчиво возводить горки из сырого песка у линии прибоя, где они сели. Брандт задумывается над тем, зачем он по-настоящему завёл сейчас этот разговор: чтобы расставить все точки над i и разойтись с новым другом, каждый сам по себе? Им выходило сильно не по пути. Ловкие руки почти безотчетно возводят маленький песочный замок, аккурат между ним и Каем. Но на самом деле Брандт ещё не решил, чего он сильнее всего хочет, и действует по зову долга — вернуться к нормальному ритму жизни и добросовестно трудиться. И с каких пор это вообще важно — чего хочет он? — Я лгал матери, — Юлиан полуулыбнулся, чтобы смягчить сказанное. Сморщился досадливо. — Я не могу быть с тобой каждый день. Эта, наверное, слишком неосторожная, необдуманно произнесенная фраза подвела их к некой незримой черте и граничила между "это ничего не значит" и стыдливым смущением. Каю стало неловко за этот разговор и немного не по себе. — Почему ты молчишь, Кай? — не зная, какую реакцию подозревать под этим молчанием, не выдержал Юлиан. — Скажи что-нибудь, — руки рыбака безотчетно-заботливо прилаживают песочные башенки, он переводит взгляд с Хаверца на своё творение. Так парень пытается отвлечься от невеселых мыслей. А он оказался мастер возводить замки на песке. У них такие разные жизни, что просто невозможно найти точки соприкосновения. Юлиан понимал, что Каю скоро станет с ним скучно вот так, а без нормального человеческого общения и проводимого вместе времени дружбы не бывает. Хаверц такой ещё зелёный и юный, целеустремленный, наверняка жаждущий жизни, впечатлений и чувств и, главное, ничем не обремененный. Кажется, они молчат уже целую вечность. — Ответь мне, Кай. — Что это всё значит? — Хаверц поднял на него, прямо в упор, взгляд голубых, неимоверно светлых, почти прозрачных глаз. Настороженный, напряженный, как в ожидании удара. Не готовый принять удар, но нарывающийся на прямой ответ. — Что ты хочешь этим сказать? — У нас больше не получится видеться...так часто, — это Юлиан здорово смягчил. — Я не хотел бросать тебя одного, но так вышло, что ничего не получается, — иногда Брандт кажется себе намного старше своих лет. “Спасибо за дружбу. Но было нечестно с моей стороны приручать тебя, зная, что я не смогу уделять тебе время и внимание“, — в голове Юлиана морским прибоем шумели мысли, полные сожаления и чувства вины. Но он в некотором роде привык к этому, хоть и не смирился. Хаверц чуть подаётся вперёд, и его руки ненароком соприкасаются с руками Юлиана, занятыми творением из песка. Кай пробует, ничего не испортив, помочь выровнять стену замка и одну из башень. Честно, он никогда этого раньше не делал. — Почему тебе приходится столько работать? У вас какие-то трудности? — Каю со стороны жизнь семьи казалась, может, и скромной, но внешне благополучной. — Хаха, да, некоторые трудности, — не может нарадоваться, насколько безоблачна была жизнь в представлении Кая. И это замечательно, значит, ему всегда всего хватало и у него всё было. — Понимаешь, я ведь не единственный ребёнок в семье. И мои родители накопили на всё то, что у нас есть, долгими годами нелегкого труда. Но я не жалуюсь, в Бремерхафене всем так живётся, мы ещё не бедствующие. У нас почти всё есть, но многое из этого нам не принадлежит. Куплено в кредит, дом был приобретён в ипотеку, даже отцовская яхта и моя лодка в залоге. Каю было неприятно слышать, что эта семья терпела такие финансовые бедствия и считала себя ещё вполне зажиточной, просто потому что у них всё это хотя бы просто было. Но больше парня заинтересовало другое: — У тебя есть братья и сестры? Но я никогда никого не видел, и ты, Юлиан, ничего не говорил... — Хаверц был в смятении от открывшегося ему факта. — Не доводилось. И ты не спрашивал, — честно отвечал Юлиан, пожав плечами. — У меня два брата, Яша и Яннис. — Они старше и уже уехали? — попробовал догадаться Хаверц, почему он не подозревал об их существовании. — Не совсем. — Расскажи мне про них. У Брандта невольно приподнялись брови от удивления. С чего бы Каю это показалось интересным? Но, по правде говоря, рыбаку был приятен этот интерес. Он очень любил обоих братьев, но поговорить и повспоминать о них было не с кем. Тогда Брандт познакомил Хаверца заочно со своей семьёй. Юлиан так никогда нигде и не учился, но был худо-бедно грамотен, что Кай уже успел проверить. Яше же, младшему, повезло. Родители невообразимыми усилиями накопили на обучение третьего сына, и мальчик, пусть на год позже всех сверстников, но пошёл учиться. Школа была в соседнем городе, Бремене, куда у семьи не было возможности его возить, поэтому пришлось остаться в интернате при Бременской грамматической школе. С семьёй парень не жил уже почти восемь лет. — А сколько твоим братьям, Юли? — Яннису двадцать три и Яше шестнадцать. Совсем ещё мальчишка, — нахмурился своим мыслям Брандт. — Он ребёнок. И кто-то должен о нём заботиться. Кай подумал, что Яша был ведь почти как он. Ему самому недавно исполнилось семнадцать лет. Юлиан скучал по Яше очень, ездил по возможности всякие выходные, как появлялись деньги на транспорт, к брату, навещал. Откладывал и копил на подарки по мере своих сил, пытался привозить всегда что-то и угощать вкусненькими гостинцами. Яннис тоже не окончил ни школу, ни гимназию, но имел талант к рисованию и был однажды за это замечен художником из Леверкузена, неким Фолландом, имевшим собственную творческую мастерскую в "городе фармацевтов" и предложившим Яннису стать его подмастерьем. Парень отучился уже четыре года, даже стал брать заказы, довольно быстро приобретя некоторую известность в узких кругах. Денег это приносило пока мало, но хоть на приличную жизнь стало хватать. Он поддерживал семью, как мог, отсылая понемногу, но большая часть уходила на краски, кисти и материалы. И, надо полагать, на жизнь в своё удовольствие, от которой не откажется ни один молодой человек, оказавшийся освобождённым от обязательств перед семьёй и вырвавшийся от всей родни в другой город, где никто его не сможет достать и принудить, ограничить свободу и волю. Так Юлиан в неполные семнадцать лет остался единственным помощником в семье. Рыбак, сын моряка дальнего плавания. Не самый старший даже. Всё на его плечах. С тех пор как здоровье стало подводить мать, которая торговала на рынке зеленью, Юлиан фактически стал вторым после отца, а когда тот был в плавании — первым, за старшего. Юлиан рассказывает это всё Каю сейчас не чтобы пожаловаться, а потому что действительно доверяет. Рыбак ощутил сегодня, здесь на пляже, до мурашек под кожей, что с этим мальчишкой он готов был поделиться своей непростой и неяркой историей. Хотелось даже, чтобы Хаверц узнал это. Знал его настоящего. — Я хотел бы познакомить тебя с Яшей, — вздохнув, точно до сих пор в своих мыслях, пробормотал Юлиан мечтательно и задумчиво, подтянув колени к груди и упершись в них подбородком. Это прозвучало так искренне, доверительно и тепло, что Хаверц не нашёлся, что ответить, понимающе промолчав. Ведь это было невозможно. Кай Юлиана доселе таким притихшим и угасшим не видел. Всегда только жизнерадостным, неунывающим. Зовущим за собой. А они неплохой замок построили. Ровненький. — Ничего нельзя изменить? — с последней надеждой заглядывает в глаза Кай. Он, как маленький, просит Юлиана "что-нибудь придумать". — Не, — прикрыв глаза, качает головой рыбак. — Ты снова заскучаешь один. Найди себе лучше друзей в городе. У нас много весёлых компаний. Есть и интеллигентные. Могу познакомить тебя с кем-нибудь, — на самом деле, Юлиан плохо себе это представлял, потому что и сам был не вхож в "компании". Слишком выпадал из жизни молодёжи Бремерхафена, их сферы интересов и досуга. — Нет. Спасибо. О небо, да Хаверц с радостью и лёгким сердцем купил бы у Брандта эту рыбу или даже просто заплатил, сколько она стоит, расплатившись карманными деньгами от родителей и почти не ощутив потери. Купил бы время и, соответственно, внимание Юлиана. Но очевидно, что тот не примет такое решение ни в какой форме. Кай отвёл взгляд и продолжил копаться в песке. Нужно придумать что-то самому. Собраться, решиться и сделать. Или сказать. — Мне с другими неинтересно, — хмыкнул Кай. Прозвучало скорее запальчиво, немного капризно. — Не хочу. — А чего бы тебе хотелось? — уставившись на песок перед собой, не глядя на Кая, отозвался Брандт. — А тебе? — внезапно дерзко отразил Хаверц. Рыбак от неожиданности поднял на него взгляд, неуловимо недовольный и суровый. — Чего хочешь ты? — Кай выглядел, да и звучал, в этот раз уверенно. Требовательней. Немного запальчиво. Обвиняюще. — Прости, Юлиан, — помотал, смягчившись, головой, будто пытаясь утихомирить себя и призвать к терпению, которое и у Кая Хаверца оказалось не ангельское, — порой ты просто каким-то невероятным образом угадываешь мои желания и мысли, но...сам-то ты что думаешь? Брандт почувствовал, как запылали то ли от смущения, то ли от загара щёки. Он попадал настолько успешно и метко, как Кай говорит? Старался, конечно, всегда как лучше, но... — О чём? Что я думаю — о чём? — себе назло, прикинулся дурачком Юлиан. Они не должны больше к этому возвращаться. Ну точка же. Точка, Кай Хаверц. — О лете, — Хаверц стал выводить рисунки пальцем на песке. — Мы закончили с этим? — Кай не задал бы никогда прямо вопрос: я тебе мешаю? Это был бы упрёк. Почти шантаж. — Ты только потратишь время, — без видимого сожаления пожал плечами Юлиан. Каю вспомнился опять его обожаемый Пауль. Умный, послушный и дисциплинированный пёс, страстно любивший своего юного хозяина. Думал ли его ретривер, лёжа весь день у входной двери, что тратит время? Парень набрал побольше воздуха в лёгкие. — Нам ведь было...было очень интересно, — абсолютно не то, что он хотел сказать, но парень пока не находил у себя в сердце нужных, подходящих и метких слов. И Каю немного боязно такое говорить. Мы. А вдруг это не взаимно? — Честно, я впервые так... — Хаверц неуверенно, нервозно потёр шею, пытаясь подобрать слова и набраться храбрости произнести это вслух, но Брандт не дал ему договорить, будто и не дослушав, не оставив ни шанса. Юлиан спешно перебил и взял слово: — Наслаждайся впечатлениями этого лета, Кай Хаверц. Я, конечно, желаю тебе найти в Англии всё, что ты ищешь... Но никогда Германия не будет тебе так мила, как когда ты её покинешь, — Брандт улыбнулся невольно — как-то неправильно, неуместно — будто говорил из своего опыта. Хотя откуда ему было знать, каково это — прижиться на чужбине... — Оставайся, Кай, душой и сердцем в Германии, покуда ты и телом здесь. Не разрывайся. Сейчас у тебя на уме будущая учёба в Англии и твоё последнее лето в Германии — поверь, и то, и другое тебе не успеть. А тут ещё мы с тобой... Сосредоточься либо на подготовке, либо на отдыхе, — Юлиан вздохнул: ровно, без сожаления. Собираясь. — Не пытайся вылавливать меня — мы недавно познакомились и провели, конечно, здорово некоторое время вдвоём, — но это, если честно, такое бессмысленное занятие... Хаверц молчит и молчит, будто его без вины отчитывают, чего с ним отродясь не случалось. Осознание этого, наверное, расстроило, даже разочаровало бы Кая, но Юлиан был искренен и не кривил душой: рыбак был категорически против, чтобы какой-то слишком сентиментальный и, наверняка, ещё просто неопытный городской мальчик увивался за ним только оттого, что тот показал ему другую жизнь, за пределами родительского дома. Как понимал сам Брандт и всегда отдавал себе в этом отчёт, — он не был вовсе той ролевой моделью, за которую его принимал, по своей наивности, мечтательности и доверчивости, Кай. И поэтому перед ними двумя вставали два "не": Каю не стоит больше путаться с Юлианом без дела и без проку, а Юлиану не стоит тратить время на Кая, забывая обо всём на свете. И в сумме их общение того не стоило. Рано возложенная на юные плечи ответственность за всю семью, за общее не только физическое, но и эмоциональное благополучие и необходимость быть здравомыслящим и благоразумным за всех сразу — родителей, которых вечно не было дома, за отчалившего старшего брата, за заброшенного и забытого младшего — сделала Юлиана этаким невольным вершителем судеб в свои двадцать с небольшим: моряк взвешивал и отмеривал всё дважды и потом должен был за всех выбрать ту тропу, которой они пойдут и где все в конце останутся счастливы. Кажется, Кай верит каждому его сказанному слову. Значит, Юлиану под силу развеять иллюзии парня: — Давай отменим нашу договорённость, — Брандт был так добр, так заботливо оберегал Кая от чего-то, какого-то ещё неведомого мальчишке шторма. А Хаверцу в ответ уже хотелось истерить, как маленькому, от бессилия. От того, что его не слышат, не хотят понять. Это он готов был многое — нет, не отдать, вовсе не жертвенно, скорее, дать, великодушно и от сердца, — за дружбу моряка. Юлиан ничего не потеряет с ним... — Не стоит больше ждать друг друга, — Брандт поднялся на ноги, отряхнул джинсовые бриджи от песка, недвусмысленно показывая Каю, что разговор окончен. — К ужину. На море. Вечером. Никуда, — протянул руку. Потянул Кая к себе, поднимая на ноги. — Юли... Подожди, Юли! — Хаверц, в этот раз без агрессии, но спешно высвободил кисть, вскочив на ноги. — Ты...ты плавать меня научил...море и всё это показал, — парнишка провел рукой, указав на простор и почти севшее за горизонт солнце за собой. Кай срочно, торопливо спасал остатки их хлипкого плотика после кораблекрушения. — Как же тогда? Из-под густых смоляных ресниц на Брандта сверкали живые, страстные, полные трепета голубые глаза юноши "Зачем ты мне это сейчас говоришь, Юлиан?". Талант из Аахена не верил, что это конец. Что всё кончено между ними — разминулись корабли. Избежав столкновения, подумалось Юлиану. Но этот внезапно воинственный, в глубине души всё ещё робкий, несмелый взгляд иногда сомневающегося, но заметно взрослеющего, созревающего и укрепляющегося в своих убеждениях кучерявого мальчишки... Юлиан почувствовал, что Каю...вдруг стало за что биться и бороться. Какой Хаверц сейчас был для него сильный и красивый. Эти непримиряющиеся, порывистые от штромящих в груди чувств глаза прекраснее океана, ломающийся и подводящий Кая, несформировавшийся, нелепо беспомощный, мальчишеский голос —более волнующий и зачаровывающий, чем рокот накатывающих волн. И если у Хаверца, сжавшего кулаки и сомкнувшего, со страхом и обидой, но упрямо губы, в бессильном что-то ещё сейчас сделать ожидании смотрящего исподлобья на молчащего Юлиана, в этот момент вырисовывался, как в грозу силуэт на стене от вспышки молнии, характер, то Брандт, наоборот, чуть не потерял волю. Почти. В тот момент, когда Юлиан овладел наконец собой, он ощутил, будто увернулся от опаснейшего рифа прямо по курсу. А ведь только что Брандт осознавал, что хотел и готов был доверить Каю самое сокровенное — свои мечты, волнения, переживания и разочарования — всё личное, всё, что было Юлианом Брандтом. Да так он и сделал. Поверив, что так оно будет сохраннее. Только эта первая сердечная привязанность Юлиана ставила Кая на якорь, а его самого тянула балластом ко дну. Сейчас, в момент просветления, озарения, переживаний и угрызений совести от осознания своих ошибок и вины перед семьёй, Брандт удивлялся, почему он шёл на это. Какой он был дурак. Своим привычным убедительным, внушающим спокойствие и уверенность голосом, не разыгрывая цинизм или умудренность опытом, Юлиан прервал собственное безответственное молчание: — Мы с кем угодно можем пережить или испытать что-то впервые, и это будет незабываемо, — новизна, эндорфин, азарт руководят человеческой натурой. Брандт говорил честно, от сердца. Юлиан улыбнулся примирительно, лишь уголками губ, мягко надавив. — На моём месте мог оказаться любой. Или любая, — невпопад, сам не понимая, к чему, добавил Брандт. Кай стоял вроде смирный, но смотрел на моряка большими океаноподобными глазами непонимающе, неверяще и неузнающе, будто тот предал какое-то их тайное братство или вдруг объявил, что передумал отправляться с Хаверцем в мифическую школу волшебников. — Нет, Юли, только с тобой так. Так убежденно, как сам Юлиан верил в легенду о Лорелее. Юли Юли Юли Моряк не поверил собственным ушам, дернувшись и развернувшись инстинктивно к горизонту, пытаясь заглянуть куда-то за спину Хаверцу: этот голос был... Он был с моря? Звенящее, шепчущее и зовущее егоэхо. Но перед ним, спиной к закату, стоял лишь Кай. Заглядывающий взволнованно растерянному, будто слегка контуженному Юлиану в глаза. И ясно, что парень не слышал того шёпота. — Ты в порядке? — Хаверц положил руку, слегка сжав его плечо. — Да... Послышалось просто, — коротко мотнул головой, отгоняя морок. Рука человека, от которого он хотел отвязаться, снова на его плече. — Я лишь хочу, Кай... — Юлиан поглядел опасливо, со сжавшимся сердцем, — чтобы мы с тобой остались друзьями. — Друзьями? — запоздало расслышав, заморгал ошеломленно Кай. Юлиан молчит на него, не пожимая плечами. — Честно, я тоже впервые так, Кай. Брандт понял с полуслова ту недоговорку Хаверца. И то, что сегодня произошло между ними, их разрыв — не отменял того, что было. Не вини меня, мальчик, что гоню от себя прочь. Иначе ведь нам невозможно Юлиан хочет, как лучше, и делает всегда всё не то, себе во вред. Юлиан думает о многих вещах наперёд. Но всегда ставит себя на задний план. Так кажется Хаверцу. И всё равно, сейчас Кай бессилен на что-то повлиять. Парень крепче поджимает губы, крепится, чтобы подавить обиду, грусть, разочарование, подступающие спазмом к горлу. Нет, он не расплачется сейчас, здесь, при нём— ни за что на свете. И потому молчит, не в силах вообще заговорить. Глаза Юлиана не бегают от Каевых, моряк отводит плавно, но твёрдо, подальше от беды, в сторону взгляд. Лучше ничего не говорить, не утешать молоденькое сердечко, не уверять, ничего не сулить — так только ещё дальше зайдёшь. Их "серьёзному разговору" итак нет конца. Солнце давно зашло, опустились сумерки. На море подул ночной бриз. Юлиан махнул рукой в сторону домика, зовя Кая за собой. Бросил напоследок украдкой взгляд на их милый, скромный песочный замок. Отвернулся. Всё к утру смоет вода, не оставив их следов.