Лорелея

Поздний ужин оба провели в ужасном, скованном молчании. Фрау Брандт заглядывала к ним на кухню — с некоторых недавних пор секрет сына о том, что они ужинают вместе, был для неё больше не секрет. Оба, не сговариваясь и непонятно для кого шифруясь, разыгрывали при женщине оживление, непринуждённое общение и хорошее настроение. Может ей и показалось, что что-то у мальчишек не так, но это не могло сильно встревожить, раз они в отличном расположении духа. Фрау Брандт много говорила о хозяйстве, заботах и делах, толковала о погоде в июле и обещанных штормах, что непременно отразятся на улове. Обращалась она исключительно к сыну — дорогого гостя эта головная боль не касалась. Юлиан должен был быть доволен и спокоен теперь, что его совесть перед матерью снова будет чиста, что он взял себя в руки и продолжит хлопотать о благополучии семейства, что было едва ли не на его иждивении, покуда отец был в дальних плаваниях или его контора задерживала безбожно зарплату, но... ...но сегодня не мог. После ужина Юлиан выпил слабозаваренный подостывшим кипятком чай, пока Кай за его спиной сам перемыл всю посуду, не присоединившись. Закончив и глянув украдкой на поникшие плечи безответного Юлиана, Хаверц вышел с кухни. Этим поздним вечером Каю нужно было побыть одному. Брандт дал парню тихонечко уйти и не стал сегодня провожать того до спальни. Пожимать длинные пальцы музыканта, ерошить кучерявую шевелюру на прощание и желать спокойных, самых лёгких снов. Последний раз Кай чувствовал себя одиноко в Аахене. Ну, и в свою первую неделю в Бремерхафене. Приготовившись ко сну и раздевшись до трусов, Хаверц сидел на тонких голубоватых простынях посреди своей чересчур просторной двуспальной кровати, подтянув колени к груди и устроив на них подбородок. Из открытого окна дул в сторону моря свежий ночной бриз. Каю было немного зябко так, раздетым и не под одеялом, но он не хотел дать себе заснуть слишком быстро. Из-за редких дрейфовавших облаков смеялся растущий золотой месяц, проложивший дорожку по волнам прямиком к его окнам и положивший лучи, как ладони, на бледные под лунным светом голые коленки Кая. Глаза юноши из-под густых приопущенных ресниц серебрились, но щёки были сухими. И всё-таки вокруг Кая стало слишком много солёной воды этим летом. Впервые за семнадцать лет — ведь плаксой он не был. Просто трудный возраст?.. Вокруг юноши на постели, как пентаграмма, были разложены письма от Юлиана, доселе хранимые, как в тайничке, в тетрадке по французскому. Кай смотрел тупо перед собой, вымотанный эмоциями. При свете голубой луны голубоватые венки сильнее просвечивали сквозь тонкую белую кожу, а под глазами проступали потемневшие круги, не украшавшие высохшие обескровленные щёки. Для Хаверца их зарождавшаяся дружба была не якорь и не балласт, а милый причал. И он будет всю ночь об этом думать, сомкнув лишь от усталости тяжёлые, припухшие веки и незаметно для самого себя, неосознанно заснув уже под утро. Молодой рыбак поднялся в спальню, лишь выждав двадцать минут после Кая, чтобы дать тому фору и не пересечься. Брандт неспеша, даже медленно, потому что чувствовал себя так же замедленно, тормозяще, расстегивал по пуговке хлопковую рубашку, глядя на себя в бледном, голубоватом лунном свете в зеркале на дверце старого платяного шкафа. Никогда раньше Юлиан не желал удачи и счастья фальшиво, принужденно — так неискренне. Но тот кучерявый мальчишка забывал об одном — июнь близился к концу. И лето тоже рано или поздно закончится. Юлиан отказывался от дружбы Кая в каком-то обезболивающем аффекте от праведности своих укрощенных страстей и убежденный, что делает это для своей семьи и их будущего. Но...честно, это давно перестало быть достаточной мотивацией. Юлиан когда-то по-настоящему верил, что вот такой он и есть и ему просто не нужно то, что нужно всем. Есть у всех. Не надо ничего для себя. Но как же он ошибался. Ну почему этот взгляд Кая на него снова...такой хороший? Полный...всего, что было в сердце юноши (тут Юлиан не решился позволить себе рассуждать дальше, что он увидел в тех глазах). Брандт решил, что не будет больше привязывать Хаверца к себе. Рыбак не понимал этого ещё вполне и не отдавал себе в том отчёт, но их тянуло друг к другу. Как в водовороте, затягивающем в омут. Поэтому Юлиан неосознанно пытался оттолкнуть Кая. Он не должен был и не хотел сбить мальчишку с курса. А их всё несло и несло друг на друга... И им обоим тяжело было сопротивляться этому. После едва ли двухчасового сна Кай был разбужен поставленным всё на то же время будильником. Громким, трезвонящим, как на пожар. Раздражающим до разрыва сердца. Время, когда он провожает Юлиана. Украдкой. А сейчас парень совсем не находит сил подняться: то ли сказывается недосып, то ли в нем что-то сломалось. Хаверц зарывается лицом в подушку. Стонет бесцельно и бессильно, и в то же время как-то зло, самого себя пугая этой реакцией. По загривку прошлась отчего-то неожиданная, неприятная, холодящая дрожь. Юлиан уходит в море. Уплывает на весь день, до заката солнца. Его Юлиан. Кай ощутил вдруг тревожную зависть, так, что скрутило в животе: рыбак весь принадлежал морю, ощутил парень в каком-то помутнении рассудка. Хаверц не мог его просто так отпустить. Стало страшновато. Как маленькому ребёнку суеверно страшно, что мама уйдёт навсегда, если отпустить на улице её руку. Кай, не чувствуя сил ни в руках, ни в ногах, заставил себя и выкарабкался из согретой его телом постели и контрастно прохладных, свежих простыней. Не накинув в этот раз ничего на худенькие острые плечи, которые соединялись изящными выпирающими ключицами, долговязый парень босяком подбежал к окну. Хаверц в бледном утреннем свете был парадоксально хорош: тонкая фарфоровая, бледноватая кожа, через которую сеточкой от груди через ключицы к шее просвечивали голубоватые вены-струйки. Тёмные круги под глазами от недосыпа, усугубляемые тенью густых чёрных ресниц. Но вид такой здоровый, потрепанно-несвежий, но юный. Кай, снова за шторкой, хоть в этом и не было большой необходимости — потому что Юлиан его не замечал — ждал терпеливо, когда в назначенный час он сможет увидеть Брандта. Моряк появился без промедления, как и было должно, не даром немец. Сердце Кая замерло. Юлиан выбежал —почти вылетел — из дому, по торс обнажённый, сжимая свою хлопковую рубашку в руке, и запрыгнул в лодку. Из его окна было видно хорошо и вблизи. Хаверц был спросонья ранним утром какой-то размякший, беззащитный, почти не в силах сопротивляться своей слабости. И при одном взгляде на Юлиана у Кая чувство какое-то непривычное, странное внизу живота. Нехорошее. Как комок нервов. И в то же время как сладко-терпкое предвкушение. Хаверц разволновался, сам себе не отвечая, отчего. Столько раз видено — но голые плечи, торс, пресс Юлиана...взволновали его. Нестерпимо. Как желание. Кай смутился жутко, торопливо вдохнул глубоко, надув щёки, и развернулся, прижавшись спиной к стене. Грузно, как мешок, сполз вниз. В ногах слабость, но не та же, что была утром. В паху тянет так, что хочется себя касаться. Трогать везде. Чтобы как-то это пережить. У Кая и раньше бывал стояк по утрам, но то было неподконтрольно его воле и без причины. Ничья вина. Сейчас это были совсем другие ощущения. Другие волнения. Хаверц смотрел в окно и не видел моря. Только крепкую от постоянного тяжёлого труда спину и линию загоревших под знойным солнцем плеч. Через пару минут Кай, прижавшись спиной к стене под окном, осоловело, неосознанным взглядом пялился на свою незастеленную пустую кровать со скомканным одеялом. Внезапный стояк парень со всей силой самоубеждения относил к естественному поведению организма. Как и последовавшую разрядку: первую по-настоящему, бурную и неконтролируемую. Мастурбации лишь время от времени были для него просто вроде безотчетной потребности тела, но не желанием. Кай занимался самоудовлетворением спокойно. И никого не хотел. Юлиан Брандт внезапно стал для него сильнейшим впечатлением этого утра, хоть Кай и не признавал этого за собой. Просто рука Хаверца оказалась в трусах. Просто он возбудился, не смог справиться с этим и кончил. Очень быстро. Нечем вытереться. Не желая пачкать полотенце для лица на эту неделю, висевшее на крючке на шкафу в его спальне, Кай осторожно сбегал к умывальнику, зная, что на этаже один в этот ранний час и никому на глаза не попадётся. Он мог бы попросить у фрау Брандт новое для лица, ещё одно, но... Но этот сервис со стиркой был настоящим кошмаром. Ну не мог Кай сдать хозяйке лично в руки такое полотенце. Кроме того, Хаверц почувствовал жажду. В одних трусах, накинув сверху рубашку, спустился на кухню попить. За столом, подперев щёку рукой, сидела, задумчиво ссутулившись и глядя в открытое окно, мать Юлиана. Казалось, женщина вначале даже не заметила присутствия Кая. Парень сердобольно рассматривал её и в итоге решил не играть в молчанку и не оставаться в стороне. — Что-то случилось, фрау..? — мягко, осторожно подал голос Хаверц. — Да вот видишь, за Юлиана переживаю, мальчик мой...— забывчиво вздохнула фрау Брандт, обеспокоенная, — как же он так будет... — добросердечная, простая и сейчас явно чем-то очень расстроенная женщина будто только в этот момент поняла, с кем разговаривает, и с сомнением посмотрела на мальчишку, даже как-то сочувственно: стоит ли обсуждать такое с приезжим гостем? Да и маленький Кай ещё, ничего не поймёт. В конце концов, это только их, семейные трудности. Фрау Брандт, смахнув назойливые нелегкие мысли, перевела тему. — А чего ты в такую рань встал, Кай? Плохо спится? Дурные сны? У Кая уголок губ дернулся безвольно-непроизвольно. Хах, ведь правда, это что-то дурное... Дурной сон наяву. — Даа... Что-то вроде того, — уклончиво подтвердил Хаверц. Желавший меньше думать об этом. Парень вернулся досыпать, понимая, как пёс, дожидающийся каждый день хозяина на коврике у дверей, что больше ничего ему не остаётся. Хоть Юлиан ему и запретил. Но разве можно запретить ждать кого-то? В остывшей без него постели, натянув повыше простынь и невдетое в пододеяльник толстое одеяльце поверх, Кай думал о том, куда Юлиан в своё привычное время мог спешить, что сломя голову и на ходу одеваясь вынесся из дома? Хаверцу казалось — он так чувствовал — дело было в разговоре с матерью. Видимо, плохом и им обоим неприятном.