Лорелея

Ещё три дня проходят для Кая, как во сне. Опять всё с начала: ранние пробуждения, тайные провожания. Весь день настроение на нуле. И будто чего-то ждёшь. У моря погоды. На четвёртое утро Кай всё так же проснулся и подошёл к окну. Чтобы увидеть свою вожделенную картину — любимый маринистский пейзаж — лишь вызывавшую тоску. Кай наблюдает внимательно из-под густых прикрытых ресниц, глаза ещё слипаются с такого ранья, хоть он и борется со сном. Хаверц следит тайно, будто это преступление какое. И это подглядывание действительно делает его преступником в собственных глазах. Юлиан идёт босиком по белому песку пляжа, и снова это чувство. Его невозможно объяснить. Но будто чьё-то незримое присутствие, будто взгляд в спину. Последнее время тихое утреннее море стало будто нашептывать ему — так нежно, любовно — Юли, Юли, Юли. И Юлиан безропотно шёл к лодке, выполняя свою рутину, верящий, что это зов долга. Как протирает заспанные глаза, как слепой котёнок. Зазевался, наивный, и тут совершенно неожиданно Юлиан обернулся на окна своего домика. Сердце Хаверца подпрыгнуло в груди и забилось аритмично. Так резко дернув шторы, что едва не сорвал их с карниза, Кай поспешил спрятаться за занавеску, чтобы Юлиан его не заметил. Глубоко выдохнул, переводя дух. Как глупо он чуть не попался... Брандт непривычно долго возился со снастями, даже сбегал обратно домой, видимо, забыв что-то. Долго наблюдая за этой возней и закусив в задумчивости большой палец, Хаверц спрашивал сам себя: а почему Юлиан не должен видеть его интерес? Как же тогда он узнает, что Кай испытывает? С будто из ниоткуда взявшейся надеждой, подкрепленной убежденностью, мальчишка решается раскрыться. Уговаривая себя для храбрости, что вот как получается: он впервые оказался за пределами любимого и родного Аахена, согревавшего домашней привычностью улиц, мест, лиц. И оказался не готов перестать быть робким. Ему нужно взрослеть, и тут не поможет никто другой. Кай оделся спешно, не застегнув короткую летнюю рубашку на груди, и выбежал, легконогий, вниз по лестнице. Задержав дыхание, чтобы остаться незамеченным, пробежал мимо открытой двери кухни, где сидела мать Юлиана. Выбежал в прихожую и глянул на ботинки, не став обуваться, — хотя городская привычка была сильнее. Кажется, он ещё ни к кому так не летел. По деревянным мосткам, легко касаясь перил лесенки, ведущей от дома к морю. — Юли, — решившись, окликнул негромко. Брандт поверил не сразу, что это не снова у него в мыслях зовущий шёпот-рокот волн, разговаривающий с ним, а застенчивый мальчишеский голос — самый реальный, живой. Обернулся через плечо — на того самого мальчишку. Что не может выдержать без него и дня. Вернее, может, но вот опять всё с начала... Испытал ли Юлиан сейчас раздражение, негодование? Нет. Обрадовался без оглядки, потому что не умеет иначе. Да, это он гнал Кая, да, это он всё взвесил и твёрдо для себя решил, да, да, да... Как же он рад, что парень из Аахена сейчас снова стоял перед ним. Юлиан с восторгом провалился — Небо, как же ему претило опять качать силу воли, неволя себя! Хаверц стоял, обдуваемый утренним бризом, что играл его легкими черными кудряшками. Без понятия, что делать и сказать дальше — "Привет, я проснулся ни свет ни заря и выбежал посмотреть на тебя"? Юлиан внутренне ругает себя, ведь это он виноват в разрыве. Но Кай смотрит без тени обиды за былое или неприязни. Господи, да мальчишка сам прибежал к нему, что тут не понятно! Это карт-бланш, Юлиан Брандт. Отвечай ему, что хочешь. Например, скажи то, что на самом деле хочешь сказать. — Кай, — Юлиан закусывает нижнюю губу. Прикрывает веки и опускает ресницы, собираясь. Выпускает из рук верёвку, на которую пришвартована лодка. — Чего так легко оделся, воздух ещё не согрелся, а? — брякнул торопливо. В ответ Хаверц озадаченно и смущенно берется за верхние пуговицы рубашки, безотчетно и торопливо пытаясь не глядя застегнуть их одной рукой. — А, прости, — Брандт хлопает себя ладонью пл лбу, мотая недовольно головой, — я хотел о другом. Я хотел...сегодня, вчера, позавчера — да давно уже — тебе написать перед уходом хотел. — Правда? Иии... И что? — глаза встревоженные, непонимающие. Где те письма? Их не было. — Письма в тумбочке, в моей тумбочке, — как есть, выдыхая и безнадёжно махая рукой, выдаёт Юлиан, каясь. А смысл скрывать? Он всё так же писал все четыре дня, но ни одно не было в итоге оставлено в их условленном месте. Минуту собирается с мыслями и продолжает. — Послушай, Кай, мне это важно...и я хочу, чтобы ты это знал, — Брандт выставил руки перед собой, будто удерживая Кая, останавливая, чтобы тот не ушёл. — Прости меня, пожалуйста, за то, что произошло, — их первое „прости”. — Что обвинил тебя одного во всём...во всех своих неурядицах. Я хочу, чтобы ты был рядом, — белокурый моряк мотнул решительно головой, вскинул наконец глаза упрямо. — Почему? — не моргая, пролепетал одними губами. — Потому ...потому что ты стал мне другом. С тобой мне хорошо, — Юлиан понимал, что это может прозвучать неправильно, что дружба, может, начинается как-то по-другому, без слов, но у него нет времени на "без слов", как-то более красиво... Ведь мальчик из Аахена уедет в сентябре. В Лондон. Когда закончится курортный сезон. Люди всегда уезжают. Вернее, одни уезжают, а другие остаются. Есть моряки, а есть те, кто остаются ждать на берегу. Жизнь сама как море. — Не подумай только, что я разбрасываюсь словами, хотя, может, я тороплюсь, делая такие выводы, и ещё слишком рано... Но я правда так чувствую. Мне ещё никого не хотелось назвать своим другом. Поверь. Кай всё понимал. И поверил в искренность Юлиана, конечно, и сразу итак. Даже если слова все не те, неловкие и корявые, даже если это всё из книжек. Юлиан Брандт вынужденно избегал его, но в глубине души всем сердцем желал удержать. Вот что понял из всех его слов талант из Аахена. Юлиан, неуверенно улыбнувшись, протягивает Каю руку. — Хочешь?.. Хаверц, почти зажмурившись, сжав губы, кивает яростно, будто боясь промедлить с ответом. — Да! — протянул руку в ответ, вложив ладонь в ладонь Брандта. Рыбак потянул его на себя. Мягко прижал к тёплой груди, положив руки на плечи. Высокорослый Кай, опустив голову, тут же уютно устроил острый подборок на его плече, сомкнув руки в замок у Юлиана за спиной на пояснице. – Юли, ты мне тоже нравишься... Сразу понравился. Я рад...дружить с тобой, — в сумбуре признавался мальчишка. Юлиан вдыхал запах его волос и тоже был рад. Рад, что сам положил конец их кошкам-мышкам, что завоевал дружбу Кая, который делал это лето таким особенным, незабываемым. — И что теперь будет? — Хаверц устремляет на друга вопрошающий взгляд. — Что изменится, Юлиан? Ты просто ведь занят всегда... Я понимаю, тебе нужно много работать... Нет времени... — на меня, не договорил, прикусив язык, Кай. — Ничего не изменится, — честно пожимает плечами блондин. — Но это больше не помешает нам, нашей дружбе...и не встанет между нами. Я решил, — Юлиан положил ладонь на затылок, мягкими массирующими движениями зарываясь в волосы Кая, запутываясь пальцами в завитках и размышляя, что просто жизнь нельзя отложить на потом, как бы ни был занят. Он точно больше не будет. — Заварим покрепче кофе и, может, даже не одну чашечку, и меня на всё хватит... — откровенно улыбался Юлиан. — Жди меня, — проговорил Брандт негромко в самую макушку. — Встречай, как ты в последний раз встречал, — не задумываясь, имеет ли он уже какое-то право его об этом просить. — Буду, — Хаверц, глядя через плечо своему рыбаку, сжал губы в тонкую ниточку и сдержал порыв просить его кое о чем. Юлиан сам не предложил и не позвал. А гордость не позволила. Брандт, не отвечая, без слов отнял Хаверца от себя. Кай, обняв себя за плечи, согретые ладонями Юлиана, смотрел на качающуюся на волнах лодочку, пока она не исчезла совсем за парящим горизонтом. Июнь был на исходе, а Юлиан и Кай снова были вместе.