Лорелея

Солнце неуклонно стремилось к зениту. Пока Юлиан рыбачил, Кай, подумавший уже, что в следующий раз стоит взять с собой что-нибудь почитать или позаниматься, раздевшись до трусов, устроился лежать на палубе. Позагорать. Пусть за прошедший месяц светлокожий школьник из Аахена стал чуток смуглее под летним солнцем, но он всё равно оставался бледной тенью даже на фоне Юлиана. Надо признать, загар ложился неохотно. Почему сейчас это стало для него так важно? Просто посмотрел на свою внешность с другой стороны и решил, что и правда стоит попробовать, конечно. Хаверц убеждал себя многократно, что, раз он считает полезным и важным прислушиваться к советам Юлиана, то это уже само по себе достаточное основание и аргумент "за". Лежать почти неподвижно на солнце, перекатываясь с боку на бок да с живота на спину, было и утомительно и едва ли интересно, но целеустремлённый Кай задался целью и упрямо настроился выдержать это. Нет советчиков глупее, чем наши страхи, предрассудки и комплексы. В разгар дня, после полудня, Брандт решительно настоял оставить все дела и сделать перерыв на обед. Парни поели в махонькой капитанской рубке, где уместился ещё только узкий скромный диван-тахта. — Кай, ты можешь тут прилечь, ну, я не знаю, приноровись как-нибудь, ноги закинь... Я как-то умещаюсь, — пригласил капитан судна, указывая на аскетичную постель. Хаверц поглядел с сомнением: твердо будет, хоть здесь заботливо и постелено что-то, но всё равно — только все бока себе отлежит. Да и не хотелось, сна ни в одном глазу. — Я належался уже во как, — мальчишка приставил пальцы "ножницами" к горлу. Да и, по правде говоря, Юлиана выгонять не хотелось совсем: где ляжет он, если на палубе так печёт? Хаверц не пожелал пользоваться таким гостеприимством Брандта и притеснять его. — Как тебе угодно. Говорят, тут двое помещаются. Хаверц перевёл на друга медленно непонимающий взгляд. Прозвучало, как предложение, которое он уже успел отвергнуть. Но он и во всяком случае бы не стал: он не ляжет вместе с парнем. Им вдвоём было бы тесно не касаться друг друга. Это и звучало, и в мыслях было очень смущающе, неловко, и даже представлять неприятно, немного противно. Они уже вышли из того неосознанного возраста, когда не задумываешься о чужой физиологии и чувственности, просто не зная ещё о своей. И теперь у каждого есть что-то, понимаемое как "личное": определённые границы, табу, вещи, считающиеся интимными. Не хотелось случайно задеть Юлиана или положить руку не туда, и чтобы его ненароком где-то трогали и касались, Каю тоже не хотелось. Рыбак плюхнулся очень уверенно на жёсткую кушетку, закинув руки за голову и ноги на стенку. Кай уселся за штурвалом, расположившись в кресле капитана. У Юлиана глаза слипались и, как он ни боролся, но скоро заснул. Проспал не час и не два, а до самого заката, под чутким присмотром Кая. Хаверц понимал, что должен, наверное, уже разбудить его сам, но, увидев собственными глазами монотонные, выматывающие и изнурительные будни рыбака, пожалел и не стал. Оранжево-золотые лучи падали на лицо, придавая пухлым розоватым губам персиковый оттенок и играя на щеках подобием румянца. Как же сильно Каю хотелось, чтобы в жизни Юлиана было что-то большее, к чему он всегда так стремился, но тщетно, будто был оставлен здесь на вечную стоянку, заложник обстоятельств и невольный пленник своей семьи. Может, моряку снится, что есть другая жизнь, может, ему во сне приходит его мечта. А что было его мечтой? Брандт мечтал о личном счастье — испытать первое настоящее чувство. Встретить девушку, которую полюбил бы всем сердцем, всерьёз и по-настоящему, и быть счастливым с ней. Брандт повозился, бурча от пробуждения, и, открыв один за другим глаза, посмотрел на Хаверца спросонья невменяемо-ласково. Зевнул широченно, не прикрывая рта. Поднялся и сел на тахте, сдернув рубашку с крючка на стене, напялив живенько и начав потом долго-долго возиться с пуговицами. — Ворот, — Хаверц жестом указал на воротник расстегнутой на груди рубашки, что его нужно поправить. В голове мелькнул одним кадром заботливый и уверенный жест Катарины, так же оправившей ворот рубашки Юлиана. Кай якобы невзначай отвёл взгляд к окну. — А что за девушка вчера приходила, Юли? — Это...да это Катарина была. Да ты сам слышал, наверное... Смуглая темноволосая Катарина, кольнуло Кая осознанием. Такая, каких Брандт ему рисовал днём. Все эти силуэты в воздухе и туманные разъяснения о страстном и живом темпераменте. Как внезапное фламенко на севере Германии, но без языкового барьера. Без мезальянса и столкновения культур. Хаверц ничего не значаще хмыкнул. — А Катарина — это... — Подруга, — потянувшись за стаканом воды на рулевой панели, пояснил моряк. — Твоя? Юлиан адресовал ему без иронии недоумевающий взгляд. — Разумеется, — осушил весь стакан залпом, жадно, как с похмелья. Задумался. Дал себе мысленно по лбу. — А, ты в этом смысле? — смущенно вытер рот кулаком. — Неет, мы с ней никогда... — Брандт подвис, подбирая эвфемизм и пытаясь свернуть с той дороги, на которую он чуть было не ступил. —... не были вместе. Такой ответ скорее удивил Кая. Что больше всего не давало ему покоя — Катарина была как с картинки тот типаж, которым Юли восхищался сегодня. Хоть Юлиан и клялся ему, что не любил ещё ни разу, но ... Но вдруг. Теперь Каю уже не верилось в это так легко и просто. Романа — ничего не значащей, беззаботной и приятной интрижки — это не исключало. Как могло быть, чтобы у такого замечательного, доброго и душевного, чуткого парня не было никого? Юлиан мог гулять с кем-то или даже ходить на свидания и не считать это чувствами, называть недостаточной степенью близости и привязанности. Вряд ли такой был по-настоящему одинок, как сам Хаверц. Ну или может и был одинок, но не один. С этими мыслями Хаверц решился осторожно выведать, что у Юлиана могло быть к этой девушке. — А почему? Только в этот момент Брандт обратил внимание на подозрительный, особенный интерес парня к этой теме. Кай решил спросить его о девушках? Видимо, мальчишка расценил их беседу днём как приглашение к откровенности... Что ж, Юлиан всегда осознавал, что он старший брат Яше и должен будет когда-нибудь с ним поговорить о девчонках и, может, подсказать, так что он был готов отвечать Каю. — Почему... — начало у рыбака не задалось. Он никогда не задумывался, почему они с Катариной столько лет только друзья. Наверное, он никогда не смотрел на неё по-другому. Стоп. Это ложь. По правилам игры, мысли, и не только вслух, считаются. И похотливые фантазии — тоже. Тогда правда такова: как-то раз Юлиан провожал девушку из центра города до дому поздним вечером по просьбе её родителей. Тогда он и поймал себя на постыдной, почти крамольной мысли, что хочет Катарину. Прямо сейчас, то есть в моменте. Всё бы и случилось тогда между ними, наверное, и она, скорее всего, дала бы ему, если бы он хотя бы попытался проявить инициативу в тот вечер, показал своё особенное отношение, признался в симпатии... Они в общем-то не были никогда близкими друзьями, и это чувство не предавало ничью дружбу и, должно быть, не было столь уж кощунственно... Юлиан не знал, что правильно. Он хотел её. Но больше он от неё ничего не хотел. — А ты хотел бы? — Кай сложил ногу на ногу, будто отозвавшись эхом его мыслей. От него прозвучало непривычно раскованно, свободно... развязно. Будто слишком просто, поверхностно о таких вещах от этого мальчишки. — Она красивая, — Хаверц за всю жизнь не называл кого-то столько раз красивой, сколько сегодня перед Юлианом. Ценитель прекрасного, боже мой. Будто на выставке хрустальных ваз. — Да, красивая. Даже очень. Трудно объяснить, насколько сильно и почему Кай ожидал какой-нибудь другой — да прямо противоположный — ответ. Что-то вроде возражения, отрицания. Уверений, что "нет-нет, красота тут ни при чём". Якобы Юлиан не замечает, как прекрасна Катарина. Ведь это же моветон, отмечать привлекательность, даже если это и самое первое, даже единственное, на что ты обратил внимание. Здесь должен был быть какой-то приличный, подобающий, корректный ответ, в духе "Любят не за это". — Так почему ты не попробуешь? — резковато бросил Хаверц, сам на себя не похожий. Его задел ответ Юлиана: и чего же он тогда всё усложняет, раз "очень красивая"?! Раз Брандту нравится. Юлиана это покоробило. Он взглянул на Кая недоверчиво и неузнающе, сморщившись от болезненного воспоминания о разговоре с мамой. Но ведь Хаверц не такой. Тогда зачем он говорит сейчас такие вещи — циничные, приземлённые, бездушные? Говорит, как его мать. Ну зачем? "Почему бы тебе не жениться на хорошенькой соседке, ведь это так просто?", "Она тебе не откажет, ты ей нравишься!". А Юлиану оно просто не нужно. Да, он плакался Каю, что страх как нужно. Но не это. — Это был лишь комплимент. Констатация факта, если хочешь. Ну а красавиц кругом пруд пруди, — Брандт красноречиво раскинул руки. Но попытался подавить зарождавшееся раздражение-обиду. — Почему ты считаешь, Кай, что мне это так важно? — непонимающе и негромко. Кай не может обесценивать его, считать, что у Юлиана чувств нет, что ему многого не надо, что его жизнь можно сложить вот так примитивно просто, словно паззл... А Кай так вовсе не думал. Он хотел верить, что это не так. Просто захотелось уколоть Юлиана... Зря он это себе позволил. Сейчас так стыдно. — А что важнее? Тебе, — по-юношески с максимализмом, требовательно, подавшись вперёд из капитанского кресла. Юлиан прокрутил в голове то, что уже сотню раз обдумал сам с собой и собирался сейчас ответить Каю. Боже, он уже даже зарекался копаться в себе, задаваясь этими вопросами, но раз мальчишка хочет знать... — Ты когда-нибудь задумывался, почему деревья и цветы растут в определённых местах и больше нигде? И ведь ни там, ни здесь климат и почвы не лучше и не хуже, — заглянул внимательно Каю в глаза, сделав паузу, понимая, что зашёл издалека. — Просто эти условия подходят им, и они подходят друг другу. Созданы друг для друга, если хочешь, — моряк кисло улыбнулся в конце, застегнул последнюю пуговицу и поднялся с диванчика. — У меня нет запросов. Не знаю, что мне должно понравиться в девушке, Кай. Пошли постоим на палубе. Такое солнце красивое садится. И Кай пошёл за ним. Они стояли, опершись на релинг и касаясь локтями, на носу яхты. — А на кого учится твоя подруга? — Хаверц считал, что задал самый естественный и нейтральный вопрос, но их с Брандтом среда обитания настолько отличалась, что и здесь всё было не так-то просто. — Ну, она не учится. Совсем. — А сколько ей лет? — уточнил на всякий случай Кай. — Девятнадцать, уже девятнадцать, — почему-то захохотал рыбак. — Но ни одного класса образования за спиной, как и у меня. Это нормально здесь, в Бремерхафене. Но Катарина молодец, она справляется, — Брандт хвалит девушку и довольно высоко оценивает её способности и приложенные усилия. Хаверцу это кажется важным. Это уважение. — Даже нашла своё место и дело, как мне кажется. Она артистка. Танцовщица. Лет с четырнадцати выступала на городских мероприятиях и праздниках за небольшую плату, даже в труппе состоит... Ей это хорошо даётся. Многие её отмечают, — а она хороша, отмечает про себя будущий британский студент. И задумывается сразу, кто из них двоих для Юлиана больший молодец? Одаренный мальчишка из обеспеченной интеллигентной семьи, сорвавший куш на учёбу в гламурном Лондоне, или ничем не примечательная, но упорная, решительная и талантливая девчонка из портового городка, вырвавшая себе сама, без поддержки родителей, счастливый билет в достойную жизнь? — Это здорово, — подумав, кивнул Кай, больше из вежливости, чем искренне. — Правда. — Правда... Правда в том, что этой осенью она уезжает в Бремен, — с плохо маскируемой досадой цокает Юлиан. — Хочет попытаться найти себе местечко в большом городе, не видит у нас ни перспектив, ни интереса так продолжать... — он очевидно цитировал Катарину. — Вроде хочет рвануть с подругой, ту какой-то господин решил протежировать. Авось удастся закрепиться в хореографической группе, благо в центре артисты востребованы всегда и всё такое... — моряк неопределённо повёл рукой в воздухе. Много ещё чего сулила Катарине новая жизнь в городе побольше и побогаче. — У вас, должно быть, близкие отношения, если Катарина всё это тебе рассказывала, — решил поддержать Хаверц, хоть это и претило ему. Может, Юлиан просто не видит, как к нему относятся. Мальчишка искренне хотел указать ему на другую сторону, которую Брандт не замечает, — он тоже нужен кому-то. Кому-то он может быть близок. Или даже дорог. При этой мысли Хаверц вздрогнул в плечах. — Да не то чтобы... — с Брандтом вообще охотно были откровенными немногочисленные товарищи и все знакомые. Он легко нравился, вызывал доверие... Рыбак был для всех как крайне необходимый, но вечно одинокий маяк; как чужой причал для моряков: все охотно приставали к берегам и всем сердцем ценили этот кусочек суши, но потом отправлялись к себе, туда, куда звало сердце. Влюблялись всё равно вечно в других. А Юлиан Брандт всё так же оставался для всех лучшим доверенным в личных вопросах. — Мы просто давно знакомы, делимся планами, рассказываем друг другу о своей жизни. Обычные разговоры. — Это обычно? — потупил взгляд оленьих глаз в морскую воду Кай. Для него их с Юлианом обычные разговоры были самым важным и самым нужным из того, что было когда-то в его жизни. Брандт считает, что это пустое? Чтобы убить время да почесать языками? Они гуляют и проводят время вместе, чтобы развлечься и отвлечься? — Я думал...что мы, например... — Ты к чему, Кай? — белокурый моряк неожиданно приобнял его и обхватил обеими руками за плечи в охапку, слегка потряс, чтобы растормошить. — ...что у нас другое... — прохладно, даже своевольно попытался снять руки моряка со своих горячих острых плеч. — "Другое"? — Юлиан как будто не сдержался и усмехнулся нелепости и детскости формулировки. — Я понял, — вмиг посерьёзнев и прикрыв веки, кивнул Брандт. — Да, мы — это совсем другое, Кай, — Юлиан осторожно уютней пристраивается сзади, прижимаясь носом к затылку и утыкаясь мягко, поверхностно чуть влажными губами в шею. — Ты стал моим лучшим другом, — у мальчишки пальцы на ногах поджимаются от развязной, непринужденной нежности. Ласка Юлиана отзывается в нем каждый раз многократным трезвонящим эхом. Это как удовольствие, в котором юный талант из Аахена будто отказывал себе все семнадцать лет. Ни табак, ни алкоголь — кольцо рук, обвивающих грудь, и дыхание по шее того, кто говорит ему, — ты мой самыйлучший друг. И много значишь для меня. Вот такое первое «люблю» — А ты — мой, — запоздало отзывается ломающийся мальчишечий голос, и за эллипсисом размывается смысл, как волнами рисунки на песке. Длинные пальцы обхватывают обнимающие руки. Чуть сжимают в ответ. Кай с Юлианом — особенно чуткий. Впервые в жизни — чувственный. Раскрывающийся. Расцветающий. Раскрепощающийся. — Скажи честно, Юли — ты расстроен, что она уезжает? — Хаверц обернулся через плечо на светлую макушку. — Все уезжают, — пытаясь придать себе независимый вид, голосу — твердости и хладнокровия. Пытаясь казаться взрослым, но это не так. Юный мальчишка с сердцем мечтателя и добротой ангела. Никогда не обижен, не расстроен, не зол, с судьбой своей смирился и будет смиренен. Но это не так. Молодой, чувствительный, трепетный, иногда неуверенный в себе, иногда сомневающийся. — Может, ты хотел попытаться с ней? Юлиан, абсолютно неожиданно, рассмеялся. Без нервов, без скрытой истерики. Так легко, будто ему задали каверзный вопрос, на который он давно знал правильный ответ. — Если бы я хотел быть с Кати, то что мне мешало? Она свободна, я свободен. Конечно, я не знаю, отказала ли бы она мне, но... Мы могли бы...я мог бы попытаться. Проявить решимость, настойчивость, на свидания звать... Знаешь, я не верю, что тут были какие-то мифические преграды между нами, мнимые трудности, прочие оправдания... И. Я всё равно считаю такие отношения бесперспективными. — Какие? — Хаверц ободряюще, поощряюще к откровению погладил ладонь на своём плече. — На расстоянии. Я навечно, похоже, связан с Бремерхафеном и буду ему верен, — Юли, наконец, не решился утаивать от друга грусть и сожаление в голосе. — Бремен — это слишком далеко. И всё? Кай хотел услышать какую-то супер-вескую причину, почему Катарина ничего не значит для Юлиана. Что она не та. И нельзя обвинить Юлиана в незрелости выводов. В двадцать не верить в такие сказки — это большое достижение. И говорил парень из своего опыта. Брандт сделал эти выводы из разлуки с младшим братом, который учился и жил как раз таки в Бремене, и знал прекрасно, о чём он говорит. Моряк испытал такие отношения на себе и понял, что это не для него. Он не создан для такого сомнительного подвига во имя якобы любви, которую вы не сможете дарить друг другу ежедневно. — Лучше просто любить и быть рядом. Я не верю в чувства на расстоянии, — просто, резковато, без романтизма, приземленно и честно перед самим собой ответил Юлиан. — Разлука невыносима, — он всегда верил всем сердцем в лучшее и, казалось, не поддавался отчаянию или унынию, и его взгляд на вещи отличался стойким терпением и желанием бороться. Он был романтиком, но не мечтателем. Он готов был согласиться с невозможным или несбыточным, но только если действительно сам верил. Кая прошило осознанием: лето не вечно. Он же сам ещё ни разу здесь не задумывался, что будет после того, как было так хорошо. Что будет с ними. С их дружбой. Юлиан Брандт, зачем ты его приручал и приручил, покорял и покорил, если ты во всё это не веришь?! Что же им теперь делать?.. Ещё эмоционально нестабильный, совсем юный, слишком неопытный — Кай не выдержал грусти. — Я буду скучать по Паулю, — вместо слёз брякнул кучерявый мальчишка, наспех мазнув кулаком по глазам и обернувшись к Юлиану, высвободившись из его рук. Пауль. Боже, Пауль? Серьёзно?! Это правда, конечно, но он действительно назвал это имя? — Что? — непонимающе, будто прослушал половину, переспросил Брандт, с каким-то разочарованным испугом в голосе. Пауль? Кто он? Кай никогда не говорил, досадно стало и обидно... — Мой пёс... Он в Аахене остаётся. — Как у тебя только духу хватило... — озадаченно и бесцеремонно откровенно выдохнул Юли. — А что я мог? — отчаяние, давно утаиваемая тоска и раскаяние плешутся в светлых глазах. Кажется, Кай всерьёз расстроен. В смысле, Брандту становится очевидно, что мальчишке вспомнилась любимая мозоль и, может, единственная доселе в его жизни сердечная боль. — Я не могу его с собой....забрать. — Не можешь, значит, — безоценочно и сухо кивает блондин, принимая абсолютно любое оправдание Кая. Так Хаверцу должно быть легче. А Кай хочет услышать "можешь, можешь" и ещё сразу — как. Уверения. Увещевания. — Если хочешь моего совета — лучше нового щенка возьми. И не скучай. Так будет лучше. — Завести...другую собаку? — юноша округлил подозрительно грустные глаза, совершенно кисло отреагировав на такой совет. — Главное, чтобы ты не тосковал по нему, — губы жёстко сжаты. Юлиан сам не свой. Но он пытается дать действенный совет, а не сказать то, что Кай мечтает от него услышать. — Будет тот же быт, прогулки-кормёжка-игры. Ты и не заметишь... — Вряд ли, — Хаверц совсем поник, опустив голову. — Не смогу. — Можешь лично мне не верить, но я говорю с рассказов людей, с которыми общался. Моряков, путешественников, приезжих. Любая тоска, даже самая сильная, однажды проходит. И ты можешь жить дальше без тех, по кому скучал, — как будто самого себя убеждая. Хаверц слушает, но внутренне весь — протест. Не согласен с Брандтом ни на толику. Он не хотел вовсе жить без того, по кому будет скучать. Он хотел и дальше продолжать скучать по нему. — Ну чего молчишь? — Юлиан осторожно гладит по плечу Кая, обмякшего на релинге с неморгающим взглядом в одну точку. Зря он почти что довёл парня до мокрого дела. И говорил не то, что думал, а то, что как будто должен был сказать... Какой бред. Перед кем у него долг быть бессердечным лицемером с Каем Хаверцем? У мальчишки золотое сердце. Которое, тем не менее, так же просто можно разбить. — Я дурак. Я не прав. Кай, я так вовсе не думаю. Кай, ты что, пла...? — не веря собственным глазам, дрогнувшим голосом. — Нет, — отрезал брюнет. С трудом, почти бездыханно. Белокурый немец своими бесчувственными советами поднял целую бурю в душе Хаверца, достав со дня все потаеннные переживания относительно своего скорого отъезда и прощания с родиной. И вообще со всем. Сейчас Кай просто не верил, что ему действительно придётся. Он должен держаться? Прятать слёзы на глазах и в голосе и дальше? Унизительно будет, если он разрыдается перед парнем. Никогда, никогда в жизни. Такого не было и не будет. Хаверц признавал, что был слабаком. Но не плаксой. — Прости, я сам ничего не знаю, Кай. Помни его, если Пауля тебе никто не сможет заменить. Этими словами Юлиан Брандт окончательно сломал его. Неопытное сердце накрыл девятый вал. Кай обернулся на друга, чтобы сдержанно и благодарно кивнуть ему и закрыть тему. И захлебнулся в рыданиях. Бесшумных. Что-то сказать он так уже и не смог. Попытался закрыть — буквально заткнуть — себе рот, желая запихать в него кляп, лишь бы замолчать. Чтобы не хныкать в голос и не скулить пронзительно и жалобно, как щенок. Позор. Какой позор. Но глаза Юлиана напротив —неосуждающие. Взволнованные, но не шокированные. Расстроенные и растерянные. Брандт опускается, оказываясь у него в ногах на коленях, и увлекает Кая за собой вниз. Они стоят так друг против друга, прямо голыми коленями на палубе. — Кай...погляди на меня, — он умолял. Но не прося быть тише, не утихомиривая и не стыдя. Но Хаверц всё равно панически, судорожно и безотчетно, предпринимает попытки заставить себя заткнуться и десяток раз протереть глаза, будто так можно высушить все слёзы. Хотя он итак уже потерял лицо. И скрывать перед Юлианом больше нечего. Кай такой заплаканный, весь в слезах, неузнаваем. Брандту немного боязно, как бабочку за крылышки взять, так, чтобы не повредить. Мимика поплыла, стала жалобной, плаксивой. Парень выглядит беспомощно, рот открывается-закрывается безвольно, глотая воздух и не издавая ни одного внятного звука. И Юлиану тревожно от одной мысли, что он не знает, как ему помочь, и едва ли сможет Кая успокоить. — Не надо... Ну что ты... Моряк притягивает кудрявую голову себе на плечо. Он не находит слов для Кая. Только утешительно поглаживает, прижимает теплее и крепче, держит увереннее, так, чтобы вселить это спокойствие и в парнишку. — Мой хороший... Ты не будешь там одинок... Хороший, хороший... Брандт не задумывается ни над одним произнесенным словом. Бормочет обрывочно неразборчивое, невнятное, утешительное. Чувствует, как рубашка на плече становится мокрой. Слышит всхлипы, всхлипы, всхлипы... Кажется, он задел Хаверца до глубины души. Кай пытается упиться своими слезами, чтобы успокоиться. Но он плачет у Юлиана на плече, и ему не стыдно. Через минуту перестало быть страшно, что тот может подумать и как к нему отнестись. Стало спокойно и легко. Брандт отпускает подутихшего мальчишку от себя. Немного неловко смотреть на него сейчас со стороны. Лицо, шея и уши красными пятнами, зарёванный. Капельки на ресницах. Это ещё не сразу сойдёт. Хаверц отстранённо, очень самостоятельно пытается утереть мордашку, размазывая сопли и слёзы по щекам. Кулаки уже испачканы. Вытереться нечем, но он и не попросит. — Хах, — смущённо икнув, Юлиан касается большим пальцем его щеки. Глаза Кая распахнулись, ресницы взмыли вверх и затрепетали. Потом парень, поняв, послушно прикрывает веки, позволив Брандту осушить его ресницы и щёки. Поухаживать. Это ощущается так странно, но так правильно, приятно. Подушечки пальцев моряка ожидаемо грубые, шершавые. Движения Юлиана заботливые, старательные, но несмелые. — Чёрт. Всё, что может добавить Кай, глядя на друга. Когда стыдиться вроде больше уже нечего. — Бывает. Не говори только мне, что никогда не плачешь. Из-за этой нечаянно брошенной фразы Кай вздрогнул и в момент разволновался. Вспомнилась ночь после их "разрыва", одинокая луна и голубые простыни. И тонкие стены. Но через мгновение страх улёгся. Нет, Юлиан ничего, конечно, не слышал и не то имел в виду. Но сегодняшние слёзы стали новым этапом в их отношениях, откровением для двоих. Для Кая это — сродни раздеться догола, смело обнажиться. Встать так во весь рост и сказать "смотри". И он это...преодолел. Справился с этим. Теперь Хаверц может и хочет показывать Юлиану эту часть себя. Теперь Юлиану всё можно. Моряк доказал свою достойность доверия. Брандт уютный.