Лорелея

В начинающихся сумерках они пришвартовались к причалу. Юлиан выпрыгнул первым на сушу. Обернулся и, поколебавшись мгновение, протянул руку Каю. Хаверц порозовел румянцем, но протянул ладошку. Ему нравилось это. А чего такого? Они отправились вдоль причала к лодке, чтобы по морю вернуться домой. Брандт шёл, заложив руки в карманы, и явно мучительно раздумывал. Вздохнул и прервал своё молчание: — Кай, по правде говоря, мне нельзя было брать яхту отца. Недешёвые понты провинциального мальчишки — Я догадался, — кротко мурлыкнул в ответ Хаверц, нисколько не удивлённый. Вот тихушник, с самого начала не поверил ему и не повёлся. А Брандт наивно хотел быстро и легко соблазнить городского мальчика белоснежной лебедью-яхтой. — Но мы всё равно будем плавать на ней. С сегодняшнего дня. Пусть Юлиан говорит и делает, как считает нужным. Им очень хорошо. Кай просто верит в своего дерзкого, невинно-бессовестного, внезапно ставшего легкомысленным моряка. Тем более что Юлиану, оказывается, было всё-таки стыдно за обман. И он даже признался Каю. Если Брандт готов ослушаться запретов отца, то пусть старается. Хаверцу это чертовски приятно. И никогда раньше он не ощущал этой счастливой, нагловатой самоуверенности. С того дня на яхте они стали неразлучны. Всегда и везде вместе. На ужин были морепродукты. Вкуснятина. Кай довольно улетал за обе щеки. В Аахене он такого не пробовал. Юлиан, наевшись, отдал ненасытному растущему организму часть своей порции. Потом была ленивая и сытая долгая беседа. Кай водил задумчиво вилкой по пустой тарелке, когда решился спросить: — А почему вы с мамой ругались вчера, Юлиан? Лёгкий ступор. Брандт озадачен и смущен — Кай их слышал, но этот разговор был определённо не для его ушей. А сейчас мама сидит и вяжет в полной тишине дома в гостиной. — Эмм.. Знаешь, Кай, это не совсем то место. И я не хотел бы... — совсем понизив голос, перегнувшись через стол, — я не хочу, чтобы мама услышала. Пожалуйста, пошли, — блондин быстрее, чем Хаверц понял его, встал из-за стола. Кивнул по-простому, слегка сконфуженно, следовать за ним. Парни поднялись на второй этаж. Юлиан нажал на ручку двери: — Поговорим лучше у меня, — посмотрел с сомнением, виновато. — Проходи. Хаверц не поверил сперва. Он никогда не был в спальне Юлиана, тот его ещё ни разу не допускал. А Кай и не пытался, хотя был с первых дней персоной грата. Это всё как-то очень...личное. В интеллигентной и совершенно светской среде, где он рос и воспитывался, приглашать и принимать кого-то в спальне было даже не то что моветоном — неприлично, ближе к постыдному. И Хаверцу, соответственно, идея не нравилась, но вот как это Юлиану сказать, он не знал. Поведать о своём смущение обычно и есть самое неловкое и смущающее. Парень старательно притворился, что всё нормально, и, торопливо и кротко кивнув, прошмыгнул в комнату Брандта. Испытав некоторый шок. Спальня Юлиана оказалась сильно меньше, чем его гостевое, вообще-то, приличных размеров обиталище. Ну а если уж сравнивать с собственной комнатой Кая дома, то тут не могло быть двух мнений. В Аахене были просто хоромы в сравнении с этой захудалой лачужкой. Стены без обоев, неказистая ночная тумбочка, деревянный стол и рядом стул, старый узкий шкаф справа от двери и даже на вид невместительная, тесная, явно маленькая на рост и параметры Юлиана кровать с железной спинкой и дохлым матрасом. Мда, матрас. У Брандта было незастелено. Но была пара деталей, спасших впечатление о том, как можно жить в таких условиях. Достаточно большое распахнутое окно, выходившее, как у самого Кая, на море. Легкие струящиеся довольно свежего и нового вида, уютные молочные занавески. И картина. Как корабль в шторм, висевший на стене у самого Хаверца, будто написанная той же кистью. Он ведь так и не знает о происхождении этого маринистского пейзажа. Слишком хорош для этого дома. — Проходи, садись, Кай, — подсказал ему хозяин, пытавшийся понять причины торможения и озадаченности гостя. У Брандта никогда не бывало гостей. Кого ему водить? Да и кто бы к нему пришёл? Друзей среди местных ему завести не удалось, да и в принципе снискать их дружбу. Один всегда. — Куда мне сесть? — переспросил Кай, надеясь, что пустят на стул. — Да можешь прямо вот...сейчас, — блондин стал торопливо возиться, накидывая одеяло на простынь. Хаверцу было неловко так стоять и что Брандту было неудобно принимать его у себя. Вот, значит, как выглядят комнаты не для гостей и общего пользования, до которых у хозяев так и не дошёл ремонт. Юлиан предлагает сидеть на кровати, значит. — Присаживайся, — ещё раз пригласил моряк, когда привёл постель в порядок. Кай отмечает, что всё-таки, невзирая на всю бедность и зашарпанность обстановки, у Юлиана очень чисто и царит абсолютный порядок. Брезговать вроде нечем. Юлиан первым забрался с ногами на кровать, подтянув ноги и сев по-турецки, и похлопал рядом с собой. Кай последовал его примеру, подтянув к подбородку и обхватив свои коленки. Некоторое время они молчали, будто осваиваясь в интимном ограниченном пространстве совершенно вдвоём. И ещё это на территории Юлиана, что очень давило на Кая. — Мы это... Мы с мамой обычно хорошо понимаем друг друга, — заговорил первым моряк. — Да, я вижу, — поддакнув, кивнул Хаверц. — Она тебя очень любит. — Дааа, это точно. Но этот вопрос — наш камень преткновения, — совершенно блёкло отозвался Брандт тенью самого себя и устало смазал ладонью по лицу. Места катастрофически мало для двух взрослых парней. Коленки Юлиана задевают Кая. — И что произошло? — повернулся лицом к другу, пытаясь снизу заглянуть ему в глаза. — Какая-то проблема? Брандт помял губы, закусив нижнюю. Как не хотелось говорить об этом сейчас с кем-то, они и с матерью негласно условились больше не поднимать эту тему до поры до времени, но вот как вышло... Выходит время от времени. И они регулярно ссорятся по этому поводу. — Мама мечтает, чтобы я скорее... — глянул на послушно замершего в ожидании ответа Кая, сморщился, — а, неважно. — Почему? — снова начал моргать Хаверц. — Это важно, Юли, — положил большую тёплую ладонь на его руку, сжал пальцы. Между ними нет ничего глупого или ненужного. — Скажи мне. Хаверц стал с ним за руки хвататься каждый раз, когда нервничает сам или хочет его успокоить, поддержать, отмечает Юлиан. Эти небывалые раньше нежности...они работают. А Кай удивляется себе: он с Брандтом тактильный и тянется к прикосновениям, которые никогда его не грели и не будоражили. Мальчишка из Аахена всегда как-то просто — слишком просто, почти равнодушно — относился к касаниям, объятиям даже с хорошими друзьями, прочим контактам. Они ему были попросту не нужны, чтобы что-то выразить или почувствовать себя лучше, не вызывали желания, эмоций и трепета. Такой простодушный. Ну не наивный ли? Юлиан задаётся вопросом, что же Кай думает от него услышать. Ведь и близко не догадывается. — Чтобы я скорее женился. Приоткрытые губы замирают в неуверенном подобии обычной гримасы Кая. Мальчишка вновь выбит из колеи. Неприкрыто, забыв по неопытности и непрожженности в притворстве, за растерянностью замаскировать свои истинные эмоции, разочарован. Но так ведь не может быть... Жениться? Нет, не может. Юлиан ловит этот взгляд, а себя на неожиданной, но приятной, как теплый воск, мысли, что обомлевшая неравнодушная и обезоруженная реакция Кая его как-то нелепо обрадовала в этой ситуации. Тот, кому небезразлично. Тот, кто тоже не "за". — Т-ты? Ж-женился? А сколько тебе лет? — взгляд косули. Самой невинной на свете. Хаверц почувствовал, что, кажется, что-то неправильно понимал всё это время. Поёрзал неуютно, пересев в более напряженную позу, на пятки. — Двадцать один. Двадцать. Двадцать один. Юлиан никакой не подросток, оказывается, а совсем взрослый парень. Боже, у них четыре года разницы — четыре! В их возрасте это колоссальный разрыв в эмоциональном и социальном опыте, целая жизнь. Хаверц ему и правда в братья младшие...как Яша...годится. И это значит, что Брандт в двадцать один — столько будет самому Каю, когда он закончит Академию, — не знает, куда двигаться, и не видит перспектив. Так его отчаяние становилось ещё понятнее и объяснимее. Хаверц вот, например, не мог представить себе себя через четыре года. Каким он будет, чего он будет хотеть, какой хотел бы увидеть свою жизнь тогда. — А стоит ли так рано заводить семью? — Хаверц будто стал отговаривать его прыгать с моста. — Ты мог бы ещё... Побыть холостым. Несколько лет, — бездарно закончил Кай. Ну точно ради себя умоляя. Брандт ухмыльнулся, прикрыв веки. — Ты не понимаешь. Просто потому что многого ещё не знаешь, Кай, — терпеливо объясняет Юлиан. Вот Хаверц для него и есть маленький мальчик, слишком юный для всего этого, ещё совсем ребёнок. В своём предназначении Брандт давно уже не сомневался да и старался поменьше об этом задумываться, стиснув зубы и скрепя сердце таща своё ярмо. Юлиан ни за что бы не позволил Каю оказаться на своём месте... — Так заведено. Мы из трудовой среды — другого мира. Жизнь в регионах, как Бремерхафен, подчиняется своим закономерностям и законам. Она не делится на детство-учёба-работа-семья. После шестнадцати встаёт вопрос о заработке, помощи семье. Потом вскоре ты сам должен становиться полноценным кормильцем, полностью самостоятельным. Заводить свою семью, начинать свою жизнь, историю, — это рыбак ещё оставил за скобками, что неблагополучная и своенравная судьба бедняков не оставляла никому выбора и особого простора для бунта. Ну, то есть, можно было сбежать от всего и всех, как Яннис, но не все и так могут. Юлиан вот не мог. Кай не может поверить, что всё так несправедливо к некоторым. А особенно трудно принять, что не повезло его самому лучшему другу. Юлиан не счастлив: он не такой, ему всё это претит, ему душно в этой атмосфере Бремерхафена. Он не имеет права ничего решать, ничего изменить в своей жизни и даже не знает, чего он сам хочет, для себя. Или это защитная реакция, не задаваться такими вопросами, чтобы не сожалеть о Несбыточном и Несбывшемся. Хаверц не знает, как всё обстоит на самом деле, но одно неоспоримо: Юли сам своей жизни не господин. Каю же родители с детства объясняли и твердили: чего бы ты ни захотел, мы поддержим, ты сможешь рассчитывать на нашу помощь и добиться всего. Ошибаться ты будешь, и это нормально, а мы поможем и защитим. Так оно и вышло: с учёбой, с музыкой, с университетом мечты... С мальчишки не просили ничего, кроме как работать и стараться, и он был избавлен от неестественной и непосильной ответственности за что-то, что ему самому ещё непостижимо, и чувствовал себя абсолютно защищённым. Не вынужден был никому быть опорой. А, да, супер-важный момент: деньги не вопрос, финансовые сложности никогда не давлели над семьёй Хаверца и не ограничивали его в выборе, а его родителей в инструментах поддержки. Он никогда не наскребал неделю мелочь на шоколадку. В этот же момент юношу прожигает посторонняя, даже неуместная на фоне всей серьёзности положения Брандта, кощунственная, но важная, смыслообразующая мысль, понимание которой добавляет один недостающий элемент в летний паззл: никогда раньше и ни с кем другим Юли не был счастлив, как с ним. — Почти все сверстники уже при детях, — как последний штрих, сообщает Юлиан. Если бы ему не было всё равно на этих парней и девчонок, с которыми он вырос в одном городе, но не вместе, то великодушный рыбак мелочно завидовал бы им сейчас. — Мне бы тоже нужно остепениться, — Хаверца пугало, как Юлиан будто повторял заученные, затверженные, чужие слова. Будто его обманом или шантажом заставили взять на себя убийство и пойти на гильотину за другого. — Маму страшит, что век моряка короток. Кай немного оправился от шока после всего сказанного и переживания своей оплошности. — Ты молод, Юли, всё впереди ещё, — совершенно не понимая, что Брандт под этим имел в виду. — Двадцать один... У тебя ещё много лет, чтобы найти... — Ты не понял меня, — покачал головой моряк. Поднял глаза к потолку. Как он жалеет, что рассказывает это сейчас Каю. Не из-за себя. Жаль Хаверца, который жил счастливо, не выслушивая безрадостные, тяжёлые жалобщические истории без хэппи-энда. — Отец попадал в кораблекрушения. Семь раз. Каждый раз, хвала морю, — протараторил Юлиан, — выносило. Его друзья все тоже не раз нахлебывались соленой воды. Но многим из них повезло меньше. Видел наш порт? — Юлиан встал и подошёл к окну, опёршись на подоконник. — Богатый и шумный, но в шторм здесь разбиваются насмерть о скалы корабли. Плавать северными морями вообще опасно. Да и южными. Нигде спасения нет. Вон тот утёс видишь? — Кай послушно вытянул шею туда, куда указывал Юлиан. — О него в бурю чаще всего бьются корабли. Но оттуда лучше всего высматривать приплывающие суда и встречать. Утёс Лорелеи называется, — мягкая улыбка. Семнадцатилетнее сердце пропускает удар. — Гибельное место. Кай сухо молчит. Свечерело, в окна дует ветер к морю. — А ты хочешь в море? — ясные серьёзные глаза-маяки. Но Хаверц и сам чувствует в ночном бризе ответ Брандта. На море. — В смысле? — Ты хочешь остаться обычным рыбаком или отправиться в плавание? — Хах, — невесёлая усмешка. Опять, опять он расстроит Кая, но на это снова есть веские причины. — Не мне решать, но хотелось бы стать моряком. На корабле больше платят, — самый бескорыстный человек, которого Хаверц знал, заткнуться не мог говорить про деньги. Сердечко дрогнуло, как у трепетной лани, — ну что тут попишешь?! Они молчат. Думают оба, но Кай, пожалуй, больше. В комнате совсем темно, но они не зажигали свет, позабыв обо всём. — Не надо. Юлиан разворачивается к Каю и опирается на подоконник. Он не знает, что ответить. Но смотрит и ждёт. Он слишком много на себя взял, но, кажется, теперь готов получить поддержку от хоть кого-то. Но только пусть это будет непременно Хаверц. — Прошу. Это опасно. Бинго. Это опасно, рисково, авантюрно и хорошо оплачивается. Юлиан знает: Хаверц прекрасно осознаёт и последнее, но всё же выбирает не деньги. Кай хочет, чтобы все живы и счастливы. Юлиан не может и не хочет обманывать друга. — Но я этого хочу. Только не это, только не так. Не говори своё хочу в таком контексте, взмолился Хаверц. Это то, о чём он мечтал услышать от Юлиана. И вот тот сказал, что единственное, чего он действительно хочет в своей жизни, — уйти в плавание и однажды с него не вернуться. Юлиан присаживается на корточки перед кроватью, на которой сидит Кай, по-детски обнимающий свои коленки. — Ты не понимаешь, Кай. Я больше ничего не умею. Я всю жизнь только ловил рыбу, ни на кого не отучился, мне двадцать один уже... Но деньги нужны. И их нужно будет всё больше. Когда родители не смогут больше работать, когда появится своя семья... — безропотный в своём сыновнем долге Юлиан говорит бесцветно и отстранённо, дистанцируя эту ситуацию от себя, как руками отодвигая. — Всё непросто, котёнок. Небеса, вырвалось. Но сколько же у него нежности для этого парня, ставшего для него настоящим другом. Хаверц стыдится перед самим собой почти до ужаса, что удостоился такого прозвища. Юлиан так думает о нём? Это слишком пряно, сахарно, пошло-сладко... из уст Брандта — невероятно. Это замешательство и двусмысленное отвращение сродни осуществившейся фантазии о первом настоящем, долгом, взрослом поцелуе, который весь из себя — много слюны, своей и чужой, причмокивание губ, хозяйничающий у тебя во рту его язык, сопение и смешение запаха волос и слишком близких тел. А тебе понравилось. Очень. И хочется ещё. И стыдно признаться себе, что это может нравиться. И это только между вами, сказанное наедине. Если честно, Хаверц и представить не мог, чтобы решиться на что-то такое при посторонних. Кай сдаётся, но только на сегодня. Только сделает вид. Но теперь он думать будет, как не дать Юлиану Брандту этого сделать, ломая голову над своей задачкой вместо повторения французского. И повторения английского. И, странное дело, Кай остаётся в спальне Юлиана ещё надолго. Уже не хочется убежать, стало немного спокойней и уютней, он пообвыкся с обстановкой. Брандт сидит на полу у его ног, пока молодой талант из Аахена медитативно зарывается пальцами в лёгкие, как пух, местами редкие белокурые локоны, разбирая их и раскладывая на пряди, потом спутывая вновь. Бессмысленное занятие, которое успокаивает и уютит обоих. Кай старается не дёргать волосы и быть нежным. Юлиан пытается принимать эти поглаживания и неказистые перебирания кошачьих лапок, хотя ощущает себя неловко и пальцы Кая иногда неприятно запутываются в нерасчесанных после солёного моря волосах. — Так сколько лет твоим братьям, говоришь? — юноша бросил сам вспоминать эти цифры. Юлиан задрал голову назад. — Яннису двадцать три, Яше шестнадцать. — И Яннис...женат? — с сомнением поинтересовался Хаверц. — Нет. — Но почему? — аахенец возмутился так читаемо и неприкрыто, будто был убеждён, что Яннис нагло спихнул свою часть работы на Юлиана, который мог бы при другом раскладе быть освобождён от брачно-семейной повинности. — Но у него есть на то причины — он свободный художник. К тому же учится, — добавил беспристрастно, хотя у Юлиана давно и небезосновательно были сомнения относительно того, чему и как там его брата учит герр Фолланд. — "Свободный художник"? И что это значит для него? — Кхэм, ну, сам себе хозяин. Только заказчиков искать надо, а так, никто тебе не указ. И отношениями себя не обременяет. Серьёзными. — А несерьёзные что? — Кай так по-немецки основательно расспрашивает, абсолютно всерьёз, что Брандту аж неловко продолжать. — На одну ночь. Чисто переспать. Бледные сухие щёки стали пунцовые. Хаверцу стало стыдно за свои расспросы, которые завели его не туда. — А. Брандт вновь садится ровно. В рассказах о нравах простого населения страны, звёзд с неба не хватавшего, непотребщины не избежать. Прекрасного и вечного мало. Всё быстро, просто, жёстко. Не до идеалов. — Иногда, конечно, какая-нибудь леди живёт у него недельку-другую... Выбор каждого, — Юлиан помотал головой. Не хочется звучать осуждающе, хоть он такое поведение брата и не уважает. — С продажными девками — одно дело, с тебя взятки гладки. Но с обычными девушками... Порядочными, как Катарина... Одна ночь может закончиться свадьбой. — Почему? — со спазмом в горле спрашивает Кай о том, чего вовсе не хотел узнать. Противно слушать, тем более из уст Юлиана. — Да потому что залететь она может от меня, — не сдержался Брандт, огрызнувшись. Замолчал, устыдившись своей неоправданной вспышки. Непростительной вспыльчивости и резкости с Каем. Да, ему самому эта тема уже во как осточертела, да и с каждым годом вопрос встаёт всё острее, но этот мальчишка ни при чем и ни в чем не виноват... И в ответ на все его пошлости доселе только молчал. Юлиан подскакивает, как ужаленный, разворачиваясь к шатену. — А тебе сколько лет? — прозвучало, как на допросе или в кабинете у директора колледжа. Такого натиска и прессинга мальчишка не выдержал. Он не привык перед кем-то оправдываться, за что-то объясняться или быть виноватым, будто его в чём уличили. Наезды ему обидны и оскорбительны. Защищаться — не его. За ним никогда не было вины. — Семнадцать, — болезненно, до щипания в глазах краснея, признался ему Хаверц. Чувствовалось, что это неправильный ответ и ему будто есть, чего стыдиться. Кай сидит, сложив ладошки на коленках с выражением "мне уйти?". Ответ оказал охлаждающий эффект. Брандт не мог скрыть недоверчивого непонимания и недоумения. — Я думал, чуть больше, — Юлиан праздновал свой позор: как он мог так бесстыже разговаривать с парнишкой, который ему в младшие братья и Яше в сверстники годился? Ужасно, ужасно. Много лишнего наговорил и себе позволил. Ну в его представлении Кай не мог оказаться семнадцатилетним, он выглядел старше, высокий такой, учиться за границу совершенно один собирался ехать... — Прости, — до Юлиана только теперь дошли подлинные причины неискушенности друга вопросах неплатонической любви и стыдливого поведения с зажатостью школьника. — Я думал, мы ровесники, — несдержанно надул губы Хаверц, тоже обманутый сегодня в своих ожиданиях. — То есть ты школу только закончил? — закусил нижнюю губу. — Этим летом, что ли? — Колледж. Весной, — покладисто, но педантично исправил его Кай. Ну точно, так оно и есть. И всё за то говорит: тощий, почти хрупкий, тонкий, как осина, вежливый донельзя (хотя Кай Хаверц сам по себе такой человек, это Юлиан уже знал), узкоплечий и угловатый, хотя очень гармонично сложенный. Нигде не бывал, до сих пор весь мыслями в учёбе, и не только из-за поступления. Можно представить, как Хаверцу, когда у самого после недавних выпускных и сейчас при подготовке к вступительным и подготовительному первому курсу мозги работали на пределе возможностей, трудно было принять признания Юлиана про "ноль классов образования". Но ведь никакого осуждения с его стороны, ни одного "фи", и так с первого дня их знакомства. Брандт был всегда благодарен мальчишке из Аахена за это, что тот принял его таким и не судил рано, предвзято и строго. Многое рассказывал и объяснял, не заставляя чувствовать себя тупым и необучаемым. Без высокомерия. У рыбака было предубеждение, что талантливые и одаренные люди заносчивы и неэмпатичны, потому что слишком хорошо знают себе настоящую цену. А Кай скромный, добрый. Терпеливый, ласковый и внимательный. — Ты где учился, там у вас были девчонки? — Конечно, — всё так же умирая от стыда, подтвердил Хаверц. — У нас был смешанный колледж. И? Брандт не знал, что на это ответить. "И ты должен бы знать, как делают детей". Юлиана уже не раз пытались свести с кем-то. Откровенно говоря, подложить под него какую-нибудь девчонку. Дочку друзей, знакомых. Он терпеливо, но непреклонно и хладнокровно избегал этих свиданий и отказывал всем, не давая ни малейшего шанса на продолжение и ночь. Ситуация "секс равно дети" была почти безвыходной, если семью ты не хотел. Ну да, конечно, портовые шлюхи к твоим услугам, как сам Брандт умудрился любезно присоветовать — ляпнуть,чтоб его — Каю в их первую встречу. Хотя рыбак тут и сам был хорош и не безгрешен: его симпатия к девчонкам, даже таким, как Катарина, начиналась с влечения и ограничивалась желанием. Брандт не испытывал ничего, сбивающего с толку и дыхание, но на красоток местных у него частенько стоял. Милое дружеское общество этих же девушек и их с Юлианом платонические отношения же ему не сдались. Юлиан до сих пор оправдывался перед мамой и защищался лишь тем, что он должен помогать своей семье. И не сможет содержать две. Первое чувство обошло его стороной. Моряк еще никогда в жизни не влюблялся, хотя девчонок в их припортовом городишке было полно. И любо-дорого смотреть, какие хорошенькие. Частенько знакомились с приезжими парнями, очаровывали да и уезжали потом с ними навсегда. В конце концов, Юлиан с детства был дружен с сестрами всех своих друзей. Но парень не хотел себя мучить. Среди вольных и свободных моряков было известно: жить с нелюбимой — как взять балласт на борт. Потерпишь бедствие. Брандт чувствовал, что даже не сможет себя заставить — ради матери с отцом. Да даже ради всего святого. Женитьба по необходимости представлялась кошмаром наяву, концом всего, когда нет пути назад. Прощанием с надеждами на ту жизнь, о которой Юлиан мечтал. На жизнь с тем Кем-то, кого он будет так любить, как всегда того хотел. Брандту подумалось, что он мог недооценивать личные успехи Хаверца. По каким-то собственным причинам, не желая их признавать или допускать. Вдруг этот мальчишка живёт ту жизнь, о которой моряк только грезил? Конечно, это могло его задеть тогда, в начале, когда они были не знакомы, друг другу никто. Сейчас же зависти не было места, он всем сердцем болел за щуплого, но прекрасного душой Кая, и старался поддерживать во всём, вселяя уверенность в своих силах и предоставляя тыл. Теперь Юлиана ранила только ревность. — У тебя тут девчонка остаётся, поди? — видно было, как Юлиану неприятно говорить об этом, спрашивать Кая о личном счастье. Это всегда пустое, чуждое, обескровливающее — смотреть на чужую любовь и чувства. Кай повёл плечом и кивнул неопределённо, но так, чтобы это было похоже на "да". На самом деле, нет. Соврал отчего-то и зачем-то. У него никогда никого ещё не было. В свои семнадцать у него не было ни одной подружки, он не встречался ни с кем. Хаверцу не нравилась никакая девчонка из коллежда или даже в конно-спортивной школе. Ни случайная прохожая на маленьких уютных улицах Аахена, ни первая встречная в кондитерской...И хотя Кай просто не влюблялся даже, не испытывал к другому человеку подобных чувств, но... Было отчего-то смущающе, даже стыдно признаться в этом Юлиану: что не было никогда отношений, не держал даже за ручку, не целовал в щёчку, не... Не мечтал дальше, о большем. Вроде как это неправильно, так не должно быть. Он неправильный какой-то. А Юлиана, сидевшего с ним рядом на скрипучей кровати, снедало совсем другое. Он понять не мог, ну как, как Кай так может? Умотать на проклятый туманный остров, оставив здесь любимую девушку. И начать всё с чистого листа. Там. С кем-то другим. — Я бы забрал с собой, — сжал кулак до побелевших костяшек. — Обязательно, — уязвленно, стиснув зубы, пытаясь оставаться лёгким, пробормотал Юлиан. Трудно было поверить, но, кажется, Брандт правда...завидовал Каю. Болезненно, бессильно, зная, что ничего не в силах тут изменить. Будто бы ревнуя к неведомой Той, от которой Кай, казалось, так просто уезжает, отказывается — бросает. Не переваривая их, несомненно, красивую пару. Кай хмыкнул и только потупил глаза. Он понятия не имел, как поступил бы сам, будь у него кто-то. Но больше Юлиан завидовал не влюблённой паре старшеклассников, а той девчонке Кая, счастливице, у которой было это всё. Брандт сам всегда мечтал о таком. Но чтоб не парень, конечно. Кай измотался и устал очень, непривычный к нагрузке сегодняшнего рутинного, трудового дня без насыщенной, разнообразной деятельности и развлечений. Уже было так поздно, семнадцатилетний мальчишка очевидно сморился и безуспешно-старательно скрывал, что зевает, но отправлять его восвояси Юлиану так не хотелось. Хозяин комнаты пихнул гостю свою худощавую подушку под поясницу, чтобы мальчику не было холодно и твёрдо прислоняться к голой стене. Парни сидели с ногами на кровати рядышком, Юлиан приобнимал аахенца за плечи. Брандт дул сверху задумчиво на темно-каштановые кудри ине думал ни о чём, потому что и сам устал, хоть и не отпускал Хаверца, когда друг зашевелился и заёрзал у него под рукой. Поднял на него вопрошающе серьёзные и искрящиеся, живые глаза: — Юлиан, ответишь на каверзный вопрос? — Если только не про политику, вроде "Какова вероятность войны между Англией и Германией в те пять лет, что я буду учиться а Академии в Лондоне?" — Это не смешно, — нервозно отреагировал и напряжённо запыхтел Кай. Кажется, мальчишка и впрямь относился к этому всерьёз и боялся такого развития событий. — Извини, это не подумав, — Юлиан прикусил язык. Скоро чмокнул Хаверца в макушку. И не в шутку. — Я очень далёк от политики, ты знаешь, для меня это пустой звук. Кай остался доволен реакцией Юлиана. Если Юли говорил, что больше так не будет, то он слово держал. Это для него не пустой звук. — Не расстраивайся и не думай даже об этом, — вздохнул Юлиан. — Мы ни на что не сможем повлиять, знаешь. И всё всё равно обойдётся, как это бывало всегда: конфликты, споры, обострения — и вечная холодная война и эмбарго в итоге. Хаверц хоть и отдавал себе отчёт, как многого Юлиан не понимает, даже не видит, и что тот всё смешивает в одну кучу и упрощает, а ситуации на международной арене для него похожи одна на другую, но успокоился. У Брандта под крылом, под звук его жизнеутверждающего, доброго и убеждённого голоса будущему британскому студенту всё казалось нипочем. — Так что за "каверзный вопрос"? Кай немного сконфузился, но попытался взять себя в руки. — А может быть так, что мы бы непременно встретились, кем бы мы ни были? — вот сейчас Хаверц не хотел бы прозвучать глупо, потому что он абсолютно всерьёз. Добавил настойчивее. — В любых жизнях. Брандт приоткрыл рот. Но нет, просто с такими вопросами не бывает никогда. — Ох, знаешь... тяжело в такое поверить, — Брандт смотрел ему прямо в глаза, не отрываясь. Пытался подобрать слова и сформулировать мысль. — Это почти невозможно, столько мелочей и обстоятельств должны совпасть... Мне кажется, нам просто чертовски повезло встретить друг друга, — коротко прижал крепче, будто показывая "чувствуешь? мы рядом, мы вместе". — Счастливое стечение обстоятельств или нелепая случайность. Если бы ты не отправился этим летом на море, то уплыл бы в Англию и не узнал бы меня... — ответ Юлиана, даже неподготовленный, оказался как всегда обстоятелен. — Хотя, это как раз говорит и об обратном, — парень не знал, что думать. Верить ли в судьбу? В голове роилась куча умозаключений и мыслей. — Нас влекло, тянуло друг к другу. Поэтому мне двадцать один, а я до сих пор всего лишь обыкновенный грошовый рыбак. Ждавший кого-то на берегу. Тебя, — Хаверц часто слушал друга с открытым ртом, вдохновлённый, но сейчас его сердце было заворожено. Английскому студенту нравились оба варианта. — Как в сказке про Алые паруса? — спросил Кай, прижавшись к боку Юлиана, обхватив того обеими руками и почти навалившись сверху. Брандт безотчетно, уже привычным, выработавшимся движением гладил мальчишку по затылку. Сложно поверить, что есть истории, которые объединяют две такие непохожие судьбы. Юлиану это же в детстве рассказывала мама. — Я не знаю, — просипел Юлиан, которому от теплоты, исходившей от Кая, аж связки перемкнуло. — Но если между нами связь, то мы не потеряемся. И встреча была неизбежна. И даже если бы я стал художником, как Яннис, то рисовал бы когда-нибудь твой портрет для фамильного древа в семейной галерее по заказу твоей матери. И даже если бы ты был самим Королём Англии, я был бы твоим любимым и самым преданным флибустьером. Хаверц откровенно и бесстыже таял от его слов. Никто не говорил ему такого, самозабвенно и искренне. Обоим не хотелось расходиться, но уже время перевалило за полночь. — Кай, иди спать, — пробормотал хозяин комнаты. — Ты устал, по глазам вижу. — А я сышу по твоему голосу, — парировал парень, не разлепляя сонных глазёнок. Оба насилу отклеились друг от друга, вынужденные расстаться до утра.