Лорелея

Расправляясь со своим обедом, Кай поднял глаза на Юлиана и замер. Глядел задумчиво, пока Брандт не почувствовал его: — Чего, Кай? Говори. — Спор на полшиллинга? А вот ты бы смог как они? — и взгляд "признавайся и не обманывай меня". — Я? Что бы "смог"? — Если бы нуждался, к примеру. Или хотел бы быстро и легко заработать, — спешно переформулировал парень, чтобы его мотивы и волнение не стали слишком очевидны. Ведь Юлиан именно что нуждался. Деньги нужны были ему не гипотетически и отнюдь не на увеселения и дополнительную роскошь. Это была потребность. У Хаверца одна каверзная мысль, почти догадка тревожно засела на подкорке — Брандт относился к группе риска. — Ты бы продал свой поцелуй за деньги? О боже. Вопросы, которые задаёшь себе в семнадцать лет. Брандт видел именно в Кае — и ником другом — себя. Юлиан верил отчего-то, что, как это ни парадоксально, но его форсированная "взрослость" отчасти скорее притормозила его в эмоциональном развитии. Наверное, оттого что ему некогда и не с кем было распутывать эти "почему?" и "почему так?", он будто остался там, где не закрыл гештальты. Будь его взросление более естественным, своевременным и плавным, рыбак чувствовал бы себя более сформировавшимся и зрелым. И он вовсе не тот, кто может давать на такие вопросы взвешенные и мудрые ответы. — Я не знаю, — Кай тут же опустил голову, пялясь в стол. — Но мне хочется верить, что нет. Хочется верить. Потому что я не хочу этого, и я не хотел бы быть на такое способным. Поэтому я так дорожу этой работой и независимостью, которую она дарит, пусть со стороны это и похоже на кабалу. Я не эталон успеха и не пример для подражания, но мне кажется, я даю родителям и близким всё, что в моих силах. Зарабатывая честно и не теряя себя. Пусть мне и смертельно скучно, — криво попробовал соорудить улыбку Брандт. У Кая всегда сжималось сердце в моменты как эти. Почти физически больно было слышать, что его ненаглядный Юлиан не жил ту жизнь, о которой мечтал, и никогда не был волен выбирать. Хаверцу хотелось дать другу всё то, что дали ему его родители — всестороннюю поддержку, беззаботное детство и спокойную юность. Хочешь — будут тебе лошади, хочешь на пианино — попробуй себя в музыке, ещё не уверен до конца и хочешь попытать свои силы в математике? — давай будешь дополнительно заниматься, а музыку оставь, но не забрасывай. Не только для воплощения мечт юного Кая, но и для его развития родители сделали всё возможное и лучшее, следили чутко и внимательно за интересами и способностями ребёнка и в нужный момент направляли, чтобы сын узнал свои пределы и понял свои желания. Огромный труд, неоценимый вклад в личность будущего пианиста. Хаверц был, бесспорно, аахенской пышно цветущей розой. Лелеянной и кропотливо, заботливо взрощенной. От того, конечно, не менее прекрасной. А Юлиан — мужественным и стойким эдельвейсом, альпийской звездой среди суровых гор под самыми небесами. Цветок скал, прикованный корнями к горам. — Может, это прозвучит неамбициозно, но я не стремлюсь разбогатеть любой ценой. Если бы мне предложили плату за любовь, — Юлиан посмотрел на Кая будто извиняясь за грязь и мерзость, сказанную в его присутствии. Брандт итак избегал называть вещи своими именами как мог, — я ощутил бы, наверное, что во мне не кончились ещё внутренние ресурсы и я могу придумать что-то другое, но не соглашаться, — темные брови пронзительно сдвинулись к переносице. — Выбор есть всегда, нравится он нам или нет. Хаверц вздохнул невольно: значит, и дружескую помощь Юлиан не принял бы. Брандт протянул правую руку — так, чтобы никто не мог видеть, чем они тут занимаются, — змейкой проскользив по клеенке стола и накрыв ручку Хаверца своею. Кай чувственно вздохнул и улыбнулся, но тут же как по команде вздрогнул и немного нервно оглянулся на столики через проход. Просто шестое чувство. Ему теперь было не по себе показать при таком народе случайно что-то лишнее. Но никто не видит: мужчины работники едят, уткнувшись в тарелки или засосавшись с бутылкой пива, прямо из горла. Юлиан не обратил внимания. За обедом в шумной таверне в разгар летнего феста они говорили о важном. — Я не хочу ни от кого зависеть, Кай. Но, знаешь, бывают безвыходные ситуации, — теплые пальцы пробрались Хаверцу под манжет рубашки, поглаживали запястье. — Чревато идеализировать и переоценивать себя, говоря "я не такой и никогда не стану". — Почему ты боишься это обещать? — Хаверц был весь одно почти двухметровое, но всё ещё семнадцатилетнее сочувствие. Взглядом не выдавая себя, на ощупь нашел ладонь Брандта на столе, тонкие длинные пальцы настойчиво переплелись с пальцами рыбака. — Яше в следующем году в старшие классы, — самая любимая, она же самая болезненная тема Юлиана. Его отрада и его печаль. Младший брат, в котором моряк души не чаял. — Если мы успеем заплатить... Осталось месяца два, максимум три, а я всё ещё не... — запнулся, вздохнул. — Надеюсь, хотя бы у папы не задержат зарплату, — было очевидно, что и этого могло не хватить для задатка. — Родители считают, что "ничего страшного", поступит если что к кому-нибудь в подмастерья, — по напряженности и испугу в глазах Брандта читалось, что он в одиночку воюет на этом фронте. — А я не хочу смиряться, — Кай при этих словах Юлиана ощутил почти жар, приливший к сердцу. К щекам. — Я хочу, чтобы у Яши было большое будущее. Как у тебя. Последнее повергло Хаверца сперва в шок, а потом в смятение. Казалось, что у оставшихся здесь, в Бремерхафене, будущего не бывает, его просто нет, как у пассажиров тонущего корабля. И Юлиан спасает последнее оставшееся дорогое. Ценой всего для себя. — Юлиан, ты делаешь всё возможное, что в твоих силах, поверь мне. И даже больше, — почти умоляюще зашептал Хаверц, аж защипало в глазах. — Знаю. Но иногда "всё возможное" всё равно недостаточно. Мы не можем собрать столько денег. Всё равно не хватает. Это всё всегда про деньги, в конечном счёте, — вместе с этими словами Юлиан признавался, почти каялся, что сегодня он проматывает свои заработанные, по-настоящему трудовые деньги на Кая. И ни о чём не жалеет, и чувствует, что делает то, что хочет. Он хотел радовать этого парня, сделать ему приятное, сделать этот день незабываемым и немного особенным и оставить память о себе. Но самое главное — Брандт тратил, не считая, понимая, что для всего этого им с Каем не нужны были никакие деньги. Кай же слушал друга, и в голове его крутились совсем посторонние, нелепые мысли. Парень боялся этого тяжёлого "вопроса денег", из мира взрослых людей и нерешаемых проблем: вдруг Юлиан думает, что Хаверц его не понимает да и не сможет понять. Ведь Кай же богат, успешен и доволен жизнью. У него всё есть. Поэтому он другой. Этот несовпадающий опыт будто разделял парней, ставил их в оппозицию друг другу. Моряк и музыкант жили прежде будто в двух разных мирах. Значит, они никогда не смогут стать по-настоящему близкими? Юли будто услышал эти мысли. Иначе Кай не мог объяснить себе следующие слова: — Но, знаешь, — на щеках заиграл неожиданный лёгкий, как загар на светлой коже, румянец, — дело даже вовсе не в принципах или жизненной позиции, — и Юлиан заулыбался так тепло, молодо, что от него буквально веяло романтичными и свежими, как морские волны, свободолюбивыми мечтами, которые обязательно сбудутся. Всё проще, чем кажется. — Мой поцелуй просто ничего не стоит. Но это отнюдь не дешёвка. Поцелуй Юлиана Брандта не стоил ни пфеннига, но это было самое драгоценное, что Кай знал в своей жизни. Сердце Юли было полно бескорыстной любви. Брандт был далёк от составления "планов": он ничего не загадывал, не ставил ни одной девушке условий, а себе — внутренних ограничений, не зарекался, ничего не высчитывал и не придумывал, какой должна быть его любовь и возлюбленная. Не искал придуманного идеала. Кая аж повело и живот свело от блаженного и трепетного осознания: какой же Юлиан хороший и замечательный. Тревожащего, слишком терпкого и нежного осознания. Хаверца раньше ни разу в жизни ещё так не захлёстывало, как когда он был с Брандтом. Парень из Аахена выглядел нелепо окрыленным и восхищенным, с приоткрытым большим ртом и внимательными, почти не моргающими чуткими глазками влюблённой косули. Кай обнадёженно и как-то более уверенно, по-боевому сжал кулачки. Рядом с Юлианом он становился собой. Мир переставал казаться таким необъятным, непонятным и угрожающим, а Хаверц переставал сжиматься до неимоверных размеров под этим давлением. Моряк даже не вдохновлял его, а был самим вдохновением. Внимательный и добрый взгляд интеллигентных глаз, достаточно низкий, глубокий голос и душевная, чуткая простота. Ловкие и красивые, отточенные движения при работе и развязные, более вальяжные и часто неуклюжие в повседневном обиходе. Шутки и смех. Всё в нём. Что бы ни думал сам Юлиан, а тяжёлая юность и ранняя взрослость, самостоятельность и несение ответственности за всех и вся не отняло это у него. Брандт был подобен кораблю — он не плыл в море, он шёл по нему. Хаверцу крепко запомнился этот обед, но не куревом и вонью прокуренного непроветриваемого помещения трактира, не мерзкой бранью моряков и стойким запахом перегара от соседних столиков, а через призму солнечного света, падавшего на лицо и плечи Юлиана справа, рокот волноподобного голоса, словно с ним море говорило, и державшие его самые надёжные руки, так глупо и опрометчиво не спрятанные под стол. Говоря на чистоту, ярмарка Бремерхафена при всей своей искренности и радушной пышности-пёстрости не могла поразить Кая, привыкшего с детства к роскошным и буйным карнавалам светского Аахена, шиком, блеском, изобилием и утонченностью. Поэтому брала диковинкой. Они пошли дальше гулять среди рядов. У одной из палаток моряк остановил его. Надпись гласила "Тир". С полным арсеналом мишеней. Жестяные банки, выстроенные в пирамиды. Ячейки подсдутых воздушных шариков. Одно ружьё. Деньги на стол — и пали без промаху в своё удовольствие. — Я...хотелось бы попробовать, — хмыкнул заинтересованный Хаверц. Нет, оружие никогда не вызывало у него интерес, он пацифист и влюблён в другой спорт, да и от инженерии далёк, но возможность попробовать свои силы и выстрелить пару раз казалась заманчивой. — А можно? — Конечно, — Брандт без указаний полез в карман брюк, чтобы раскошелиться на один "выстрел". Поднял с прилавка тяжёлое ружьё. С "игрушками" в Бремерхафене было совсем плохо, герр Шварц, держатель увеселительной лавки, предлагал всем желающим своё, охотничье. Мужик делал деньги, как умел, но тратиться на что-то нормальное и более сподручное ради этого не собирался. Владелец палатки — старый знакомый Юлиана, опять — охотно объяснил, что и как делать и помог Каю правильно взять тяжёлое для его рук ружьё. Расстояние было приличным, всё как полагается, да и опыта у Хаверца не было никакого, так что парень пострелял по воробьям, попросив, тем не менее, у Брандта четыре попытки, но всё равно повеселился и остался доволен. Юлиан внимательно со стороны следил за пристраивавшимся к стенду то одним, то другим боком другом, то пошире расставлявшим ноги, то убиравшим нависавшие волосы со лба. А спорт был Каю к лицу, снова отметил про себя Юлиан. Когда Хаверц так страстно и самозабвенно старался, не думая даже, что на него кто-то смотрит, он был невероятен. Движения аахенского пианиста, даже неотточенные и неопытные, были экономными, ловкими и просто красивыми. Ему это удавалось как-то особенно успешно — придавать своим действиям очарование и добавлять красоты спорту. И так он смотрелся увереннеев себе, самостоятельнее и независимее, будто точно знал себе цену. Вот это только отчего-то пугало немного, заставляя Юлиана мысленно протирать глаза, будто не узнавая друга. Кай был в моменты как этот слишком, чертовски хорош даже для Брандта. И это расстраивало как факт, с которым невозможно тягаться и спорить. У Юлиана просто не было против этого оружия. — Классно, — разулыбался довольный и счастливый Хаверц. — Не хочешь попробовать, Юли? — герр Шварц без должной деликатности и такта уставился недоверчиво, с липким неодобрительным сомнением и как-то проверяюще на мальчишку, обращающегося к другому парню "Юли", как будто девчонка четырнадцатилетняя. Так сладко-сладко. Брандт против своего желания слабовольно покраснел и стушевался, потому что "недоверие" мужчин рабочего сурового склада в их городе могло много что навлечь и дорого обойтись, а с герром Шварцом ему предстояло ещё много лет иметь дело. Брандт итак к своему двадцати одному году осмелел дальше некуда: отверг общество местных парней, поцелуи местных барышень, таверны, кабаки и пабы, завел дружбу с городским интеллигентом — откололся от всего, что называлось Бремерхафеном. Много на себя взял и непонятно кем себя возомнил, на свой страх и риск став от них независимым, самостоятельным, непохожим, а, значит, "не таким", неправильным. Юлиан не попадал совершенно в представления Бремерхафена о том, каким должен быть нормальный мужчина. И будто вынужден был им доказывать, что не урод и может считаться за человека. Косые взгляды, грубости, вульгарные или мерзкие насмешки от парней сопровождали его всю жизнь. Юлиан не дрался даже ни разу, сознательно не желая драки и избегая проявления жестокости. Разве что укрыться от встречной не всегда удавалось — лет до шестнадцати Брандту регулярно попадало от сверстников, когда те умудрялись встретить его на своей территории или специально выжидали у его дома. Смешно, но он так и не научился драться и давать сдачу. Наверное, потому что их всегда было больше, как минимум несколько. Что тут поделаешь, какая самооборона? Только группируйся, не давая бить в живот, и защищай голову. Но это прошло, и на то было несколько причин: моряк абстрагировался от большей части местного населения донельзя и жил очень обособленно и тихо. И вымахал выше многих своих сверстников и недорослых работяг из портов и мастеровых. Стал смотреться внушительней и мужественней, и желание без повода зацепить парня и непрошеный интерес со стороны поутихли. Когда же Брандт начал работать сам, со взрослыми людьми сразу же поставил себя на такую ногу, чтобы его хотя бы уважали. И моряка правда считали трудолюбивым, умным, ответственным, серьёзным и целеустремленным парнем. Рабоче-трудовой менталитет приморских трущоб признавал только абсолютную маскулинность, грехи и избыточность во всём были и вовсе девизом города. Его же авторитет как работника и человека был неоспорим, и за этим прочие недостатки — чего не пьёт, в карты не играет, в кабаки не ходит, с девками не гуляет, держится спокойно, не сквернословит, с рыбой возится целыми днями, а такой всегда аккуратный и опрятный... — как-то были если не прощены, то на время забыты. А вместе с ними и Юлиан — мало кто в городе вспоминал о нём вне рабочего контекста. И вот теперь терять ещё и расположение и симпатии в деловых связях было уже никак нельзя. Юлиан не хотел, да и откровенно побаивался проблем. Он не был готов, чтобы то, что было когда-то, преследовало его, всплыло сейчас и началось с новой силой. Сейчас, боялся парень, вопросов к нему стало ещё больше. — А, Юли? Попробуй! — как назло, вновь замурлыкал Хаверц. Брандт бросил на него немного раздраженный, отстраненный взгляд, как на надоедливого и неприятно навязчивого маленького племянника. Просто повторяющиеся ошибки Кая его здорово напрягли, и парень не придумал ничего лучше, чем показать своё якобы презрение. Усиленно проигнорировал обращение, будто это было не ему. — Денег не хватает? — тихо, охнув, что сразу не догадался, опустил ресницы Хаверц. Хоть кошелёк Брандта и неумолимо худел, пока ещё было чем крыть. — Неа, полный порядок, — как ни в чем не бывало отозвался Юлиан и вновь полез в карман за сегодня уже отработанным движением. По всему оказывалось, что, чтобы обеспечить Каю ту жизнь, к которой тот привык, приходилось неплохо раскошеливаться, и притом на постоянной основе. Брандт ловко, без видимых усилий пристроил ружьё и сделал выстрел. Мимо. Выложил не глядя ещё монет на прилавок. Точно в цель. Пристрелялся. Шварц одобрительно присвистнул: он постарался, чтобы задача не была простой, чтобы сохранить по возможности в максимальной сохранности призовой фонд. Кай не ожидал, что Юлиан сможет его удивить. — Но...откуда ты так можешь? — тут же подскочил к нему кудрявый парнишка, повиснув на одном плече. — Как, Юлиан? Это не просто так, что ты попал. Да ты умеешь! — за десять секунд расколол его друг. — Ты мог просто... — Хаверц зажмурил один глаз, прикусил кончик языка и, сложив руки пистолетиком, отыграл "выстрел" в самого Юлиана с ближней дистанции. С метким попаданием в грудь левее, — паф! Но ты смотрел, как я мажу. — Ты хотел попытаться сам, — засмеялся Брандт, не собиравшийся вовсе вводить Хаверца в заблуждение. — А научи. Откуда ты умеешь так...метко? — Что тут уметь? Я, честно, даже не знаю, как этому учить. Просто пришлось однажды, и я научился, — неохотно объяснялся Брандт, желая отделаться от впечатленного и восторженного Хаверца. А вот Шварц оживился, будто только сейчас прислушавшись к их разговору и припомнив что-то. — А это не в тот раз, когда сборы были? — Дааа, — с нежеланием подтвердил Юлиан. И нужно же мужику всё помнить! — Что за сборы? — уставился на него с детским любопытством Кай. — Военные, — тут же охотно подключился Шварц. Хаверц перестал сиять, как пряничный пони. Тема маячащей на горизонте войны нервировала его. Он правда верил, что может что-то произойти. — То есть... Как так? — и ангельски светлые обеспокоенные глаза обращались уже только к Юлиану. — Ты не говорил, — засветились и стале ещё беспокойнее. Как Брандту сейчас хотелось придушить болтливого земляка. Как он удачно умудрился наступить на эту нервирующую Кая тему. — Потому что и не стоит рассказывать, — мрачно сдавался моряк. Но парнишка напротив неумолим. Волнуется и переживает, как трепетная косуля. И лучше ведь сказать, чем вот так его оставить. — Год назад была мобилизация, на севере в основном. С моря парней, — двусмысленно прибавил Брандт. — Недельный лагерь, парни от шестнадцати до двадцати двух. Курс молодого бойца или типа того. Там и научили. — Зачем? — без улыбки потребовал Кай. Он не дурак, он очень многое понимает. — Зачем с моря? — На случай полного разрыва дипломатических отношений и войны с твоей Англией, — Юлиан тоже занервничал в ответ: от серьёзности Кая, от того, что Хаверц разволновался по этому поводу и начал переживать. От того, что всё это так коварно и неслучайно совпало: внешнеполитическая напряжёнка, его Германия и Англия Кая... Нет, ну впрямь, его первый в жизни настоящий близкий друг не мог выбрать Академию не в фешенебельном Лондоне, а где-нибудь ещё. Эта Англия Хаверца не давала Юлиану покоя. Он смеялся и подтрунивал над ней. Порой высмеивал Кая, как четвероклассник высмеивает друга за влюблённость в девчонку. Из ревности, конечно, хотя сам того не понимает. Так вот Брандт со страхом осознания задумался вдруг над своими резкими словами: почему он сказал "твоя"? Хотелось уколоть?.. — Она не "моя", — расстроенно, но без злобы пролепетал Хаверц, отведя взгляд и опустив глаза. Моргнув усиленно, будто гоня прочь непрошеные эмоции. Юлиан случайно поймал увлечённый их выяснением отношений взгляд Шварца, даже ухмылявшегося с удивлением над расстроенным и показавшимся таким шибко чувствительным Каем. Хаверц скис и сейчас даст слабину, если тут продолжить. Надо уводить его и вообще уходить. — Кай, я... — хотел броситься в извинения, но с оглядкой на владельца палатки притормозил Юлиан. — Пошли уже, Кай, — махнул рукой, зовя за собой. Равнодушно, как пёсика какого. Хаверц оглянулся через плечо на тир и неохотно пошёл. Его будто задвинули в дальний угол. Юлиан был с ним резок. — Стой, Юлиан, — окликнул на ходу в спину герр Шварц. — Всё честно, забирай выигрыш, — мужчина обернулся и принялся с энтузиазмои разглядывать свой прилавок. — Выбрать можно. Хочешь вон, сладкую вату возьми, на двоих хватит, если поделите. Брандт адресовал взгляд другу, советуясь. Хаверц без настроения пожал плечами. — Нууу... Эм... — протянул Юлиан. — Или вон, смотри какая есть живность, — Шварц указал на стеллаж, уставленный мягкими игрушками, бесчисленными розовощекими пухленькими мишками и хорошенькими зайчиками молочного и розового цветов. — Девчонки обожают. Бери своей, она обрадуется, — по-доброму посоветовал со знанием дела мужчина. Брандт опять бросил на Кая вопросительный взгляд, которого тот совсем не ожидал. Захлопал ресницами, пытаясь смахнуть с себя рассеянность и обратиться к теме их разговора. — Ааа... — глаза лихорадочно забегали по полочкам. — Вон тот, — указал пальцем на самый верх. — Справа. — Этот? — неподдельно удивился герр Шварц. — Правда что ли? —скептически переспросил. — Юлиан, ты попал в среднюю мишень, можешь выбирать из всех. А этот, — мужчина посмотрел на игрушку так, будто и не он вовсе её сюда ставил, — это так я пихнул, для совсем простых целей, но их нет, как видишь. Просто чтоб медведей на полке подпирал и все у меня ровно сидели, — очень убедительно и грамотно объяснил свой порядок герр Шварц. — Этот, — повторил Хаверц, не смутившись. Владелец палатки покосился на мальчишку, мол, "не тебе же и не для себя выбирать, парень". — Давай его, — настоял Брандт. — Да ну, уродец такой, — с деланной брезгливостью состроил гримасу хозяин тира. В душе довольный, конечно, что даже такое брали за те же деньги, а хороший товар оставался при нём до лучших времен. — Больше на тряпку половую похож, — всё ещё громко высказываясь, но уже не сопротивляясь, продолжал Шварц. Мужчина встал на стремянку и потянулся к верхней полке. Хозяин достал с неё неказистого пепельного длинноухого ослика с меланхоличными глазами из продолговатых овальных пуговиц и вручил его Юлиану. — За такого недозайца ни одна тебе не даст, уж поверь, — усмехнулся мужчина, хлопнув Брандта панибратски по плечу. С самоуверенностью мужчины, знающего прекрасно, что лишних денег на проституток у моряка не водится, что в Бремерхафене значило, что придётся "окучивать" местных барышень и подбивать к ним клинья, красиво ухаживая. — Ну да ладно, осёл так осёл. Друг и глазом не моргнул, а Юлиан готов был сквозь землю провалиться, что Шварц выразился так при Кае. Но, поджав губы, не вымолвил ни слова. В таких ситуациях приходилось лишь терпеть и молчать. Рыбак попрощался с герром Шварцом. Только когда они достаточно далеко удалились от тира, Брандт вручил плюшевого ослика молчаливому Хаверцу. — Забирай, Кай. Он твой теперь, — улыбнулся, позвав ласково, Юлиан. Погладив ослика по длинным ушам, протянул другу, держа обеими руками. — Мой? — не в шутку опешил Хаверц, снова вынырнувший из своей угрюмой задумчивости. — А я думал, это для твоей... — осторожно остановился Кай. Что сказать, парень был уверен, что ему предложили выбрать наилучший подарок для девчонки, которая нравилась Юлиану. Ну и что, что друг о ней никогда не говорил, может, не всерьёз, но вполне мог кто-то быть на примете, за кем Брандт ухаживал. — Нет у меня никого. Я же тебе рассказывал, — прозвучало, как слово чести. У Юлиана Брандта не было "полуправды", или не всей правды. Он не привирал, ничего не скрывал от друга, когда они считали, что разговор был максимально откровенным. Если Юлиан что-то говорил, то Кай мог ему просто верить. Потому что это всё правда, от первого и до последнего слова. Но у страха глаза велики. — Но ведь герр Шварц так сказал, — сконфуженно, что совсем выставил себя идиотом, настаивал Хаверц. — Он всем так говорит. И всегда всё сводит к женщинам. А ослика я специально для тебя брал, — в нежности и заботе Юлиана не бывало снисхождения, желания поддержать или подбодрить, что подкупало. Он не делал и не говорил важные вещи из вежливости и сострадания, "по доброте душевной". — Но он ведь тебе правда понравился? — смущенно поинтересовался Юлиан. Если Кай его превратно понял, то, может, выбирал на общий вкус, беспристрастно. — А, или ты так, чисто "гипотетически", что могло бы какой-нибудь девчонке понравиться, выбрал? — пытаясь замять неловкость, уточнил Брандт. Мда, такого длинноухого заморыша — вряд ли, конечно... — Мне самому очень понравился. Я всегда выбираю то, что сам хотел бы получить, — и Хаверц не кривил душой. Он очень честно выбрал для "пассии" Юлиана самую милую и душевную зверушку, пусть её и обозвали дурацкой. Но парень постарался быть искренним, хоть и через обиду и зависть, что Юлиан захотел сделать подарок кому-то ещё. — Этот ослик на тебя похож. Мне он тоже понравился, — Юлиан заигрывающе атаковал Кая, мутузя по руке длиннющими плюшевыми ушами зверюшки. Друг, недолго сопротивляясь, разулыбался легко, охотно: Брандт был из тех, кто умел подарить ему настроение. Наверное, потому что Юлиан сам был тем, что делало Кая счастливым. И несчастным тоже. — Чем он похож? — спросил Хаверц, только затем, честно, чтобы потом растаять. — Добрый, — перестав дурачиться, всерьёз отвечал Брандт. Смотрел внимательно, прямо на него. — Самые добрые глаза у него. — Они не кажутся тебе грустными? — усмехнулся Хаверц, по-настоящему проверяя, для себя. Многие упрекали его в излишней серьёзности во взгляде, якобы это было отталкивающе и не располагало. — Смотря на кого он глядит. Хаверца размазало от одной фразы. И кажется, будто Юлиан догадался. И, кажется, Кай сам чуть не догадался обо всём в этот момент. Но это было, конечно, не так. Брандт имел в виду только то, что сказал. Без подтекста. — Спасибо-спасибо, Юлиан! — Кай совсем окрылился, окончательно отбросив свои печали и сомнения. Бросился другу на шею, обхватив крепко-крепко, и, хоть и такой дылда, повис, довольный, счастливый, тепло и часто дыша на шею под воротник рубашки. — За ослика, — Юлиан думает о нем. И потому дарит подарки. "Он напомнил мне о тебе". — Не за что... Ослик, — хмыкнув, любовно зашептал Юлиан совсем близко на ушко, легко касаясь мягкими губами мочки. Прикрыв глаза и испытывая блаженство и спокойствие в этих объятиях, чистосердечных и самозабвенных, трепетных. Эти руки ласковые хотели только его, и это было непередаваемое чувство. Принадлежности и близости. Зависимости и необходимости. Всё равно всегда на чеку, отодвинул сам Кая от себя. Пусть их объятия останутся короткими, выдержанными в рамках приятельских отношений. Хаверц по-простому не придал этому жесту значения. Принялся с интересом изучать свою игрушку. — Я буду с ним спать, — затискав плюшевого друга, прижал к груди в порыве нежности. — И думать о тебе. Вот так запросто. А по-настоящему — Кай нарочно заставил себя признаться вслух. Вымучил прямоту, сосчитав секунды до десяти, чтобы произнести вслух и не передумать. Ему хотелось стать с Юлианом ближе, а это значило — больше доверять, избавиться от страха осуждения. Поверить и почувствовать себя в полной безопасности. Довериться. Не пытаться быть кем-то, кем не являешься и никогда не будешь. Говорить то, что чем хочется поделиться, и не искать других слов. Не ставить между вами стен и табу. Не экономить эмоции и чувства и не беречь себя. Стать ближе — это не только про обьятия, а больше про работу над собой, про умение доверять близкому человеку и подпустить его к себе, показав без стеснения и прикрас все уголки своего сердца. Позволить ему стать близким. Конечно, Юлиану Брандту ни разу в голову бы не пришло смеяться над Каем. Высмеять его нежность, его открытость и доброту, его осликов. Моряк сам был таким же романтиком. "Я буду думать о тебе", — я буду помнить. Этого Брандт и хотел. Эмоции — прекрасный якорь для воспоминаний. Но ведь Кай всё равно уплывёт. — Я тоже думаю о тебе, — как от колкой боли в сердце, сощурился Юлиан, чтобы спрятать что-то ещё во взгляде. Что же они двое как школьники жмутся? Хотят этим что-то сказать, но делают вид, что слова другое значат. — Ты будешь вспоминать обо мне в Лондоне? — и вот снова он о плохом. Никогда таким не был. Кажется, он испортил этим Хаверцу настроение. Но ведь они всегда любили вдвоём помечтать о будущем, о ждущей Кая жизни в далёкой, но влекущей Англии. — До этого ещё далеко, — нервозно отрезал мальчишка, стараясь не прозвучать грубо. — Я никуда не уехал ещё, и мне не нужно по тебе скучать, — разгорячившийся Кай закусывал губу и пытался звучать твёрже. — Ну, конечно, нет, — поспешил свернуть неприятную для друга и тяжёлую для себя тему, не имея мужества и права узнать у Кая главное и сказать ему всё, что самого тревожило. Бодрясь, вернул улыбку, переведя тему. — Кровать слишком большая для тебя или вспоминаешь детство? — У меня никогда не было плюшевого мишки в детстве. Я их просто не любил, — невинно-победоносно признался Хаверц. — Твой будет первым. — Теперь понятно, почему ты не прельстился ни одним медведем: тебе просто нужен был ослик. — А это неправильно? — строптиво встряхнул кудряшками, более чем уверенный в своём выборе и довольный тем, что получил. — Кто тебе сказал? Главное, что тебе он понравился.