Тёмное Время

Бородатые северяне подвели Фелана к округлой яме, похожей на огромный колодец, с решёткой из чьих-то рёбер и крепких палок. Один из суровых проводников оставил доктора на попечение своего напарника и, отвязав несколько закрепок на колышках, снял решётку. Фелана тут же бесцеремонно столкнули в зиндан; доктор больно ударился плечом о стену и не очень удачно приземлился на бок. Травы в клюве к тому времени утратили часть своей душистости, и до носа юноши донёсся скверный запах — его источником оказались брошенные тут же гниющие трупы грызунов, птиц, собак и непонятная груда останков, которая выглядела настолько отвратительно, что у Фелана даже не возникло желания разузнать, кем был их хозяин при жизни. Решётку вскоре вернули на место, и причудливая тень от неё легла на холодную землю зиндана, ещё не успевшую избавиться от выпавшего снега. Доктор поднялся на колени, потирая ушибленное плечо, и заметил, что, несмотря на все минувшие события, разбойники продолжали наслаждаться вольной жизнью: откуда-то сверху доносились озорные звуки дудочки, барабана, лютни, и, словно ручей, лилась бойкая, жизнерадостная песня, слов которой, к своему сожалению, доктор разобрать не смог. Юношу всецело охватило чувство несправедливости; оно терзало его привыкшее к покою сердце, заставляло снова и снова воскрешать в памяти совершённые недавно поступки и выискивать среди них грехи. Из-за грешности, по мнению Фелана, ему и посылались несчастья, через которые он проходил с трудом, едва не теряя рассудок. Хотя, на самом деле, Фелан часто думал о том, что тяжёлое детство и отрочество вполне могли сделать его сумасшедшим. Он сам порой удивлялся стойкости своего духа, ибо разум его оставался чистым. Доктор попытался было вскарабкаться по стене, но, как назло, та была слишком ровной и скользкой. Разбойники знатно постарались, создавая эту тюрьму: корешки и камни были выкорчеваны, отверстия замазаны глиной и покрыты тонким слоем жира. «Что будет дальше? — Фелан вновь вернулся к рассуждениям о своей судьбе. — Подействовало ли моё лекарство? Что старик прикажет со мной делать?.. Вряд ли я выберусь отсюда живым… Как мне жаль себя! Я ведь совсем ещё молод, мне лишь двадцать пять лет… Рано, чудовищно рано для смерти! Да и какой смерти: быть жертвой божествам еретиков! О, Господь милостивый, прошу, спаси меня! Боже… Вспомнить бы молитву… Хоть одну, самую простую, самую короткую… Я так давно не молил тебя, Боже! Ни о чём не просил, всё делал сам… Так почему же ты наказываешь меня, Господи? Что плохого я сделал в своей жизни?.. За что?.. За что?!» В приступе ненависти доктор несколько раз ударил землю кулаками и позволил одинокой слезе скатиться по сухой щеке. Он лелеял в памяти воспоминания о матери, несчастной её участи, и, несмотря на то, что вера в чудо давно покинула его, надеялся увидеть её ещё хотя бы раз, взглянуть в её усталые, наполненные болью целого мира глаза, поговорить по душам, как бывало давным-давно, когда ещё не было того холодного сарайчика, тех голодных дней… Да, он не был полностью искренним с Серенити, рассказывая о своём прошлом. Не был, и не будет, вероятно, теперь уж никогда. Доктор лёг на холодную землю. Над ним серым перламутром сиял жалкий клочок низкого неба, лучи солнца изредка серебрили плотные облака. Розоватый цвет стекла в прорезях для глаз подкрашивал скучные тучи, делая их похожими на закатные. Как бы он повёл себя, если бы он знал, что тот вчерашний малиново-багряный закат, сопровождавшийся бурей, был последним?.. Сколько смертей ему уже довелось лицезреть! Убийства, казни, проказа, поветрие… Теперь он — несчастная жертва. Он в ожидании смерти. И она придёт, придёт совсем скоро, вырвет его обречённую душу из истекающего кровью, растерзанного клинком жреца, тела, унесёт невесть куда, где лишь тьма, где нет радости, нет печали. Только пустота. Пустота и одиночество. Где-то вдалеке зазвенел городской колокол. Фелан раньше не обращал на этот звон ни малейшего внимания, но теперь, лёжа на дне хородной темницы, он, наконец, услышал долгие, низкие звуки, долетавшие до логова разбойников с самой часовой башни. Они проникли в самую глубь его сути, сыскав отклик там, где ничто иное не смогло бы сыскать. Мелодия показалась ему такой родной, знакомой, что с каждым ударом колоколов сердце замирало в его груди, дыхание сбивалось, и где-то внутри мучительно-нежное, почти позабытое чувство расцветало белою розою. Жажда жизни застучала в его висках. «Небо! Слышишь меня, небо? — вскочив на ноги, закричал он. — Вот он я! Клянусь перед твоим ликом, небо! Клянусь, что перестану любить одного себя! Клянусь, что буду помогать не только пациентам! Дай знак, кому нужна моя помощь, я не пожалею сил! Только оставь мне мою жизнь, прошу, оставь! Я ведь всё ещё могу встать на путь истинный. И…» — Кончай орать! — сверху донёсся голос Марии. — Тебе что, жить надоело?! — П-простите. Я забылся. Извините. — Вой-вой-вой, какие мы. Ну-ну. Голос смолк: Мария беззвучно, как кошка, отдалилась от зиндана. Вместо неё к краю темницы подошёл Билли. — Эй, как вы там? — спросил мальчик, протиснув голову между костяными прутьями. — Сам-то как думаешь? — огрызнулся Фелан, но тут же осёкся. — Всё нормально. Только пить хочется. — Ну, это можно, ага. Ребята-а! — крикнул он куда-то вдаль, и по земле затопали две или три пары ребячьих ножек. — Воды притащите! Приняв от мальчика горшок, на половину наполненный водой, доктор поднял край маски. Резкий трупный смрад тут же пробрался к носу Фелана, отчего тот согнулся в приступе рвоты, едва успев поставить горшок со спасительной влагой на землю. Сверху донёсся едкий мальчишечий смех. — Эй, а ну не смейтесь над ним! Он знаете какой хороший! Вот такой хороший! Он меня накормил, напоил, даже спать уложил, не ругался почти! А вы его! — Слышь, Билли, а чего это его приволокли сюда? — спросил тощий высокий парень. — На кой он? — Деду надо. Если деду надо — значит, так и будет. — Эй, — заголосил другой мальчишка, — а где папаня твой, Билли? — Я просил не говорить о нём! — голос Билли оборвался на высокой ноте. Внук Вожака покраснел от злости и толкнул рыжеволосого оскорбителя в бок. Тот чуть пошатнулся и, скорчившись от боли, залился смехом. Ребятня тотчас подхватила задор озорника. Билли стоял, рдея, посреди толпы смеющихся мальчишек, как вдруг, не проронив ни слова, точно дикий зверь, он схватил рыжего за горло и нанёс несколько тяжёлых, уже не шутливых, ударов в живот и в лицо, выбив весельчаку два зуба. Смех стих. Избитый плюнул кровью и заплакал, по-девчачьи всхлипывая и постанывая. Он упал на колени перед Билли и более не пытался задеть его. Победитель вновь заговорил. — Послушай меня, Ричард. Ты удостоен чести носить имя великого короля Англии, Ричарда Львиное Сердце! И ты должен оправдать обладание им! Пускай ты и проиграл, не смей, слышишь, не смей пресмыкаться! Ты вольный человек, Рик! Встань же, подними глаза, ну! «Этот мальчик намного образованнее, чем я предполагал… — подумал Фелан. — Откуда он, разбойник, знает о Львином Сердце?.. Что-то тут не так…» Рик встал на ноги и утёр лицо рукавом грубой рубашки. Он боле не стонал и не плакал, только кровь продолжала вытекать из разбитой губы. Билли хлопнул друга по плечу и произнёс несколько приободряющих фраз, в компании ребят вновь стало шумно. Про Фелана мальчики и думать забыли. — Эй, айда к кузнецу! Он сегодня мечи ковать будет, поглазеем немного! — А не выгонит опять? — Да не, у него просто настроение тогда плохое было. Сегодня весёлый, как ягнёнок! Фелана вновь покинули. Все мысли словно куда-то улетели. Приступ лени заставил доктора опуститься на землю, даже дотянуться до горшка с водой стоило ему больших усилий. Выглянувший ненадолго тёплый солнечный луч вовсе сморил юношу, и тот погрузился в чуткий неглубокий сон. Стол, ломящийся от угощений. Яркое пламя свеч, блестящее в золотых подсвечниках. На окнах — тяжёлые гардины алого бархата. Гости одеты в чёрное, на их лицах — напускная скорбь. Пять плакальщиц в роскошных одеяниях рыдают подле кровати умирающего. Да, Фелан узнал это место. Это была комната Дюпона. Хозяин комнаты — бледный, исхудавший, со впалыми щеками и поредевшими сальными волосами — возлежал на смертном одре в дорогом чёрном костюме. Он, доктор, был там и хорошо помнил события той ночи. «Сейчас раздастся стук, и в комнату войдёт священник.» «Тук-тук» — дверь отворилась, через порог переступил немолодой плешивенький монах с единственным целым зубом. Несколько гостей тут же кинулись к старику, протянули ему по паре золотых. Тот скривил рот в улыбке неудовлетворённости, но деньги принял и с завидной ловкостью спрятал их под мантию, в подшитый нагрудный карман рясы. Старичок засеменил к кровати Дюпона, вытянув шею по-гусиному, отчего облик монаха показался ещё более противным. Работорговец с великим трудом повернул голову набок и раскрыл синие губы для последних своих слов. Священник начал громко читать молитвы из псалтыря по усопшим, не обращая внимания на жажду Дюпона высказаться. Никто так и не узнал, что хотел сказать больной, ибо к концу молитвы церковника он уже умер… Как только священник покинул дом, и не осталось сомнений, что Дюпон испустил дух, лица гостей переменились. Всё наследство должно было быть поделено на семерых… Кто же знал, что через неделю при загадочных обстоятельствах погибнут все, кроме розовощёкого племянника Дюпона, выданного в женихи стервозной и жадной до денег дочери феодала? Сон Фелана становился всё глубже, мрачнее, запутаннее… Мелькали образы, пятна, обрывки фраз, картинки мира; всё это сливалось в бесконечную беготню, кутерьму, неразбериху… Но постепенно всё стало исчезать. Доктор словно увидел себя в абсолютно чёрной комнате, отдалённую от суеты мира людей. Ни звуков, ни цветов — ничего. Только пустота. Только покой.