Тёмное Время

Золотые лучи заходящего солнца, пробегая по макушкам облысевших чёрных деревьев, устремлялись в гавань заката. Языки пламени костра взметались ввысь, словно стремясь расплавить мерцавшие в небесах белые крупинки звёзд. Ветер, бушевавший над Марселем несколько часов назад, стих, и маленькие пташки, наконец, вылетели из своих гнёзд, пением своим провожая солнце. Фелан проснулся от шума возни где-то наверху. Несколько разодетых женщин и небритых мужиков окружили зиндан, вскоре к толпе присоединилась и Мария. Дочь Вожака отвязала решётку темницы и, отбросив её назад, ловко перекинула доктору верёвочную лестницу. Наверху Фелана встретила тишина. Над деревенькой рдело закатное небо, крохотные тучки, пробегавшие по нему мимоходом, окрашивались в лиловый. Верхушки деревьев, словно зубья скал, чернея, стремились словить пушистые облачка. — Слушай, э-э… Как тебя там… — заговорила Мария, — Мой… Мой отец желает видеть тебя. Ты это… В общем… Пошли. Мария направилась к большому дому, в который несколько часов назад она же тащила Фелана, попинывая и обругивая. Теперь же они шли как равные, освещаемые последними лучами закатного солнца, и толпа молча глядела им вслед. Вожак преобразился. Он величественно восседал на кровати, подняв и расправив плечи. Зеленоватый оттенок кожи пропал бесследно, даже морщинки под действием невообразимого стремления к жизни разгладились, отчего Вожак стал похож скорее на крепкого мужчину лет тридцати, чем на старика: его тёмные глаза горели пламенем, прежде бледное, как полотно, лицо налилось горячей кровью. Завидев Фелана в дверном проходе, Вожак улыбнулся, и в той улыбке не было ни капли злорадства или лицемерия. — Вот и наш гость пожаловал! — голос Вожака был полон силы, — Проходи, садись рядом со мной, сынок! Фелан, преисполненный радостью счастливого спасения, молча кивал в ответ на реплики выздоравливающего разбойника. Шляпа на голове доктора сильно помялась из-за падений, подъёмов и всех остальных злоключений, которые ему пришлось перенести за минувший день. На улице вскоре вновь заиграла музыка, послышался детский смех, столь редко раздававшийся среди тусклых стен Марселя. — Ну-ка, сынок, подсоби, — Вожак спустил обмотанные шкурами и тряпьём ноги на пол, — хочу народ обрадовать. Как только старик показался на пороге дома, разбойники притихли, но тут же, обрадованные весёлым видом своего предводителя, взорвались радостными криками, захлопали, некоторые взрослые, словно маленькие дети, принялись скакать вприпрыжку, но никто не обращал на это внимания. — Вожак жив! — Живой наш отец! — Хвала духам! — Клювастый и вправду смог! — Да! Да! Клювастый спас нашего отца! — Клювастый! — Клювастый! Вожак шагнул вперёд и поднял ладонь над головой, призывая к молчанию. — Вольный народ! Сегодня нам довелось лицезреть истинное чудо. Этот молодой человек исцелил меня за единственный светлый день! Поэтому, в знак моей благодарности, я хочу назначить его моим личным врачевателем! Фелан вздрогнул. Неприятные мысли, точно летучие мыши, порхали в его голове. Он взглянул на собравшуюся разноликую толпу. Мужчины, женщины, дети — все как один вооружены до зубов, грязны и невежественны. Разве пристало ему, культурному человеку, жить среди этого сброда? Ему вдруг представилось, как он хватает в руку зазубренный кинжал и несётся, разодетый в лохмотья, в битву с закованными в металл солдатами французской армии… Мозг готов был разорваться от негодования. — Не переживай, сынок, — тихо проговорил Вожак, — можешь уйти, если захочешь. Только отужинай с нами, так принято у нас. Да и хорошо было бы тебе с зятьком моим познакомиться, он у нас ведь тоже врачует. Научил бы ты его чему-нибудь полезному, гляди и не болели бы вовсе. А то всё сидит у себя в лачуге, всё бормочет что-то. Как бы дурного с ним ничего не случилось, совсем очумел со своими бумажками. Зять его жил в худеньком домике чуть поотдаль от прочих. Хозяйства у него почти не имелось, как, в прочем, и у остальных жителей разбойничьего посёлка, разве что две грядки под травы, да и те настолько запущенные, что даже сорняки не росли, располагавшиеся прямо под низким окошком — до того низким, что, будь оно открыто, через него можно было бы войти в дом, не подпрыгивая. Тропинка к крыльцу вся была усеяна прелыми бурыми листьями и стебельками жёлтой соломы. Порыв ветра поднял с влажной земли сор и играючи бросил его прямо в лицо Фелану, неторопливо шагавшему к дому. Доктор ступил на крыльцо и почувствовал, как под ним проседает отсыревшее дерево. Запах плесени и мха затерялся среди ароматов лаванды и полыни: подобревшие разбойники потрудились забить клюв маски Фелана свежими травами, прежде чем вернуть её законному владельцу. Сделав несколько неуверенных шагов в направлении двери, Фелан остановился. Последняя песня сверчков зазвучала в тишине. Он понял вдруг, что до сих пор не слышал её так отчётливо, так ясно, как теперь. Стрекот сотен крохотных существ доносился словно бы отовсюду, из-за каждого жухлого листочка, из-под каждой веточки засыпавших деревьев, из каждой щели старого дома… Он жив. Он всё ещё жив. Он видит это тёмно-синее вельветовое небо, бусинки звёзд на нём, эту дряхлую крышу с незабитыми просветами. И он слышит эту дивную трель замерзающих музыкантов. Пускай они уже еле дышат, пускай с каждой минутой им становится всё тяжелее передвигать своими маленькими лапками, пускай многие из них по весне уже не проснутся… Пускай! Стоит лишь солнцу весной как следует разогреть землю, как эти крохотные музыканты вновь вернутся к своим скрипкам. И они будут и дальше играть, невзирая ни на что. Фелан вздохнул и постучал в дверь. — Кто… там? — донёсся из глубины дома сиплый голос. — А… Я… — доктор только теперь осознал, что мало понимает, как объяснить своё появление на пороге. — Меня… Вожак попросил пойти поговорить с зятем… — Он назвал меня… зятем? — голос за дверью явно приободрился. — Ну да, сказал, чтобы я… Дверь открылась неожиданно тихо, так что Фелан даже несколько испугался. С небес теперь светила прекрасная серебряная луна, поэтому первое, что заметил Фелан — белые овальные блики на стёклах очков хозяина дома. В дверном проёме стоял щупленький мужчина невысокого роста, бледный, измученный, но чистенький, в аккуратной жилетке. Подбородок его был украшен небольшой козлиной бородкой. Увидев на крыльце чумного доктора, хозяин дёрнулся назад, но тут же опомнился и, заикаясь, всё же предложил войти. В доме пахло уже привычной сыростью. Комнату освещала единственная тусклая свеча, то и дело потрескивавшая во влажном воздухе. Хозяин с запинкой говорил что-то невнятное, однако же, стоило лишь Фелану подать голос, тот словно бы вернулся в прежнее состояние. — В-вы… Говорили, что… Вожак назвал меня зятем? — Да, он… — Так и сказал? — Я ведь уже говорил, да! — П-простите Христа ради! Я просто… Не могу никак поверить. Он ведь никогда раньше так меня не называл. Да и имени моего он не помнит, уж точно… — Это не моё дело, конечно, но как он тогда к вам обращается? — О, пустяки. Да и не только он. Четырёхглазый, например. Очкарик. Или Коротышка. Да-да, именно Коротышка, хотя в росте разница меня и большинства из них невелика, знаете. Такие уж у нас здесь обычаи, я уже давным-давно привык даже к сквернословию и, знаете, стыдно признаться, сам порой роняю грубые слова. Хотя я, знаете, человек знатного рода. — Что же вы тогда… — Делаю в этой глухомани? О, это любопытная история. Я с удовольствием её вам поведаю, если вы захотите послушать. — Отчего бы нет. Я не спешу. Давайте только выйдем на свежий воздух. Мужчина с явной неохотой направился к двери. Выйдя на крыльцо, он тут же принялся потирать руками плечи. За ним на улицу вышел Фелан, и они вдвоём уселись на ветхое крыльцо. — Ну-х… Что. Начну, пожалуй, с начала. Мне было шестнадцать. Моя семья состояла из отца-священника (пусть земля ему будет пухом), матери (дочери рыцаря), меня и пяти братьев и сестёр. Мы жили в особняке за стеной города. Мы, знаете, частенько слышали от прихожан в церкви, что зря мы там обитаем, что гиблая земля нас всех на тот свет справит. Но, знаете, не обращали на говоры внимания, да. А чего бы нам, образованным и культурным людям, верить в байки всякие. Да вот вышло, что зря, ага. Что я там говорил? А, да. Дом наш стоял как раз рядом с дорогой в какой-то там город, уж и не припомню. И вот по этой самой дороге ходили повозки торговые. И все, кто на повозках там был, знаете, всё что-то неверное делали! Еретики треклятые, думал. Ага. А вон, гляди. — мужчина снял с руки красную нитку и показал Фелану. — Вот что это по-твоему? — Нитка. — уверенно ответил тот. — А вот и не угадал! — по лицу мужчины пробежал лучик ребячества. — Это, знаешь ли, оберег такой. Говорят, от разбойников спасает. Вот и те всё вечно всякие штуковины на себя понавешивают, а как к лесу подъезжают, так и вовсе бесятся: вприпрыжку скачут, руками круги в воздухе вырисовывают, лепечут что-то, на коленях по кругу ползают. От ведь дурачьё, думал, чего они там творят. А вот оно как вышло, видишь… Ну, значится, пошёл я как-то вслед за повозкой-то, больно уж хотелось мне грешному поглядеть, как жирный кучер будет толстым брюхом трясти да по земле кататься. Так вот. Подъехал он, значится, к лесу, только слез со стремени, с дерева как бахнет! И нож к горлу! Тот орёт, мол, не тронь меня, у меня дитё и жена-белоручка. Ну, а разбойник ему:"А дитё-то у тебя никак в пузе спряталось, ишь какое надутое!» А я дурак, знаете, ка-ак расхохотался! Тот кучера бросил, ко мне подскочил, за волосы из кустов вытащил, глазищами стреляет, зубами скрипит. Ну, думаю, всё, кирдык мне пришёл. Но не тут-то было. Потащил он меня за собой в лес, а я ему — раз! — затылком по подбородку! И бежать. Домой еле живой приволочился, а матушка спрашивает, мол, что стряслось. Ну я ей и рассказал, дурак. Она меня выпорола и в комнате заперла, велела мне кроме воды да куска хлеба не давать ничего. Ох, хлеб… Давно не ел хорошего хлеба. Небось, нигде сейчас нет его, а у короля у нашего есть! До чего ж дурацкие права в Зерцале пишут! Эх… — мужчина с досадой хлопнул по ступени рукой, и та с глухим хлопком провалилась. Фелан быстро встал и подал руку хозяину дома, но тот тоже оказался не промах: он смачн выругался и одним рывком поднялся на ноги. -…Ё…ксель-моксель! Какого чёртова… Э-эх, зараза! — Вы не ушиблись? — Да какой там! Ну вот и что прикажете делать теперь? Фелан собрался было предложить ему просто сделать новое крыльцо да и уборку провести, даже готов был помочь с этим, но вдруг вспомнил об оставленных им девушках, и его охватило чувство тревоги. Хозяин продолжал рассказ, однако юный доктор слушал теперь вполуха. — Так вот, говорю. На хлеб с водой посадила ни за что ни про что. Дай-ка, думаю, сбегу втихоря, да погляжу, что там за разбойники. Любопытно было аж до зуда! А лучшее время для побега это, знать, ночь или утро раннее. Ну вот ночью я и вылез в окно, его, хвала Господу, не закрыли. Слезаю я, значит, и вижу вдруг под окнами тени. Ну, думаю, чертовщина, а пригляделся — так это люди. Но от того не стало легче, знаешь. Смотрю — а дверь-то наша открыта, а эти нахалы в наглую выносят из дома утварь! Я им ору:"Вертайте взад пока живы! Вот доберусь до вас — всех порешу!» И возьми я да и ляпни про шестнадцать от роду. Те сразу остановились и на меня посмотрели и, значит, собрались в кружок да принялись обсуждать что-то. Говорили, говорили, а потом как полезут наверх ко мне, я даже испугаться не успел. Схватили, на башку тряпку вонючую накинули и потащили чёрт знает куда. Вот так вот я тут и оказался, ага. Ай, я ж представиться забыл, чёрт меня побери! Ньютоном Вейлором меня звать. А тебя-то как? — Фелан Смолдер. Приятно познакомиться. — вяло ответил юноша. — Вот и хорошо! Ну, значится, похитили меня, приволокли сюда, и к Вожаку. Мы тебя, говорят, ему покажем, будешь плохо вести себя или не понравишься — помрёшь. Я весь трясусь, они смеются — ржут как кони. Привели меня к старику, тот и спрашивает:"Кто твои мать и отец, кто ты сам такой и почему моих людей обругал?» Ну я и думаю — всё равно помирать. Рассказал ему, что за бесчестие они там устроили, что добро из дома повыносили. Те, кто привёл, повалили меня на пол и бить стали ногами. А Вожак-то как рявкнет! Они и перестали. Ну, говорит, ты парень, смотрю, неплохой, и дерзость мне твоя по душе. Останешься с нами, будешь дочке моей мужем. А я возьми да и согласись. Думал, девка дурная, что вот так замуж её выдасть спешит, ан нет. Завидел её, а сердце так и сжалось. Красавица! Характер вот только у неё волчий, что не по ней — всё прочь. Бывало, что и меня поколотит, а сынишку нашего не обижает. Но она, знаешь, того стоит. Уж и в обиду не даст, и подсобит, если что, и, вон, верить всем разрешила во что хотят. А нашим-то много ли надо? Они, знаешь, в духов каких-то привыкли верить, вот и верят себе, некоторые, правда, к христианству обратились, да ко мне хаживать стали, дескать, ты ж сын священника, отпусти грехи. — Ваш сын — Билли, да? — Ага. Хороший малый растёт! И в меня, и в маму. А как он про свою бабушку узнал, всё про рыцарей спрашивать стал, а потом и вообще про подвиги всякие. Я ему что знал, всё рассказал. А он шустрый такой, всех мальчуганов наших научил рыцарским штучкам. Бегают теперь глазеть на то, как эти оболтусы железные пиво хлещут и баб охмуряют. Эх… Ньютон погрузился в загадочные раздумья. Стрекот сверчков звучал теперь намного тише, чем прежде, словно откуда-то издалека. Сидеть на улице стало холодно, но хозяин дома, ранее с такой неохотой вышедший на улицу, не спешил уходить. — Я, знаешь… — продолжил он, понизив голос до полушёпота. — Думал тут… Видение мне было. Приснилось всякое… Нехорошее… Будто бы… Иду я по деревеньке нашей, а кругом туман чёрный. И, знаешь, вóроны орут. Гляжу на небо — а там черно от этих… Ни луны, ни солнца не видно… И, значит, земля в чёрных червяках вся. Дурно это… Как бы не стряслось беды какой. Ты вот что, ежели есть какие переживания, дела какие-то, то поезжай отсюда. Я вот тоже думаю, хорошо бы нам всем отсюда уйти, да вот… Вожак не позволит. Фелан встал молча. Ему почему-то захотелось вдруг остаться совсем одному, уйти как можно дальше от голосов, от света, от скрипов дверей и треска костров. Но в то же время какое-то странное беспокойство звало его вперёд… К остальным домикам с синими крышами.