Перекрёстки

      Проповедник Мур увидел сон, кошмарный по нелепости содержания и по удивительной реалистичности, узнаванию ситуации, при том, что он никогда в жизни не испытывал подобных эмоций наяву.       Боль была реальнее, чем в жизни. Не та жгучая боль, что разрывала спину. Другая. Она происходила из чудовищного смешения стыда, сожаления, гнева и желания исправиться, перестать быть собой. К ней примешивалось острое, как битое стекло, солёное, как кровь, обожание. Отец порол его своей форменной портупеей.       Иногда между ударами возникала пауза, и он стискивал зубы, готовясь к вспышке особенно невыносимой боли, — отец перехватывал ремень, чтобы ударить металлической бляхой. О, он заботился о том, чтобы не покалечить: когда порол в качестве наказания, бил по спине, плечам, ягодицам и бёдрам, поясница страдала только во время импульсивных побоев. Впрочем, тогда он вообще не думал о здоровье сына, мог ударить и в зубы.       Он стоял лицом к гимнастической стенке, держался руками за одну из перекладин и пытался молиться, чтобы облегчить боль, но даже выдолбленные в памяти слова путались и стопорились в онемевшем уме. Колени у него уже подгибались, кричать или показать слёзы было никак нельзя.       Наконец отец тяжко выдохнул.       — Подтяни брюки, — прозвучал приказ. — Оденься.       Он подчинился, застегнул ремень и натянул форменную майку. Отец повесил свою портупею на те плечики, на которых аккуратно висел мундир. Судя по лычкам старшего лейтенанта на погонах, капитана он ещё не получил, значит… «Мне либо четырнадцать, либо пятнадцать. Я не помню, на каком курсе учился, когда это случилось. Это всего лишь один из многих дней, когда на следующее утро я не смог подняться, чтобы идти в училище. И, почему-то, тогда его не заботила репутация, о которой он всегда так пёкся».       Отец подошёл близко и, осторожно оглаживая бока, расстегнул и туже затянул ремень на поясе, подтянув на нём штаны. Снова стало неловко.       — Ненавижу, когда штаны висят на бёдрах. Форма — твоё лицо. Будь добр, носи её, как положено.       Отец стоял так близко, что можно было детально рассмотреть его глаза — желтовато-зелёные, без единой крапинки на радужке, будто это глаза кошки, а не человека. Уже тогда он немногим уступал отцу в росте, и внешне они были так похожи, что иногда создавалось впечатление, будто смотришься в зеркало и видишь будущего себя — сорокалетнего. Отец взял его лицо в ладони. Руки были холодными.       — Молодец, — сказал он, — ты сегодня просто молодец, Чарли. Наконец-то я дождался того дня, когда ты перестал распускать сопли, как девчонка. — Он усмехнулся и провёл большим пальцем по его лицу. — Молодец… Я очень люблю тебя, ты ведь это знаешь?       Внутри всё похолодело, и в самом центре груди зародилась опасная волна, которая могла всё испортить. Он затаился. Нужно было отвечать на вопрос.       — Да, сэр, — ответил он машинально. Отец чуть нахмурился.       — Я больше не хочу слышать, что ты дерёшься с однокурсниками, — проговорил он куда более холодным тоном. — А это!..       Он схватил его за правую руку и поднял кисть на уровень глаз.       — Ссадины не должны украшать костяшки сына офицера, — процедил он. — В училище ты представляешь меня, помни об этом и впредь не смей меня позорить.       — Так точно, сэр.       Отец продолжал держать его кисть, рассматривал пальцы и вдруг медленно поднёс их к лицу и коснулся губами. Что это за эмоция на его лице? Боль или отвращение? Какая-то мучительная ностальгия?       — Твои руки — это драгоценность. Настанет время, и ты будешь держать священный предмет — оружие — станешь убивать во имя Владыки Галактики, очищать его планеты от скверны… У тебя пальцы совсем как у твоей матери — такие же острые ногти. Они слишком длинные. Остриги их!       — Да, сэр. — В теле ощущалась нехорошая лёгкость. Он знал это чувство — он едва не терял сознание.       — Сожми руку в кулак, — приказал отец. — Не получается? К завтрашнему утру отёк должен спасть. Иди-ка сюда…       Отец достал аптечку, а из неё йодный карандаш. Когда он снова коснулся его руки и почти заботливо начал мазать отёкшие костяшки йодом, слёзы сами потекли из глаз. Он судорожно всхлипнул и с ужасом взглянул на отца. В этот миг ему снова удалось заметить это непонятное выражение на его лице, такое мимолётное, что его можно было списать на искажение восприятия, но всё же впечатление потом уже невозможно выкинуть из головы. Тень странной безмятежности прошла по лицу отца, тень блаженства, какое люди испытывают разве только в храме. Секунда, и оно исчезло.       — О, только не это снова… — проговорил отец с отвращением и разочарованием.       Он поднялся, отложил аптечку, и всё его тело напряглось, как у хищника. Отец отклонил корпус, поднял руку, полностью её вытянув, и так хлестнул его по лицу, что сбил с ног с одного удара.       Он повалился, даже не успев сгруппироваться. «Как мешок с дерьмом», как принято было говорить про такое позорное падение. В ухе звенело, зрение мутилось. «Но я смог дать ему эту секунду удовольствия, значит моя боль того стоила, — пронеслась мысль. — Он рад увидеть во мне несовершенство. Это значит, что он сможет искоренить его, сделать меня лучше. Он заботится обо мне… просто не умеет иначе, и я должен быть ему благодарен».       Он дышал поверхностно и часто, как раненое животное, но слёзы высохли. И больше он ни разу не позволил себе этой унизительной демонстрации собственной слабости. Эмоции не должны впредь брать верх над ним, эмоции — это прерогатива животных. А он — человек.

***

      Нейлс видел сон, прекрасный и странный от того, что никогда прежде ему не приходилось бывать в столь живописных местах, при том, что впечатления — и зрительные и даже тактильные — казались ярче, чем сама реальность. Он видел незнакомого человека. Своего отца.       Он стоял по колено в ручье и держал острогу. Пена, блеск бурной воды и брызги от каменистого порога окружали его фигуру сверканием, и, если сделать шаг и встать чуть напротив солнца, картину эту застилала радуга. Нейлс тоже шагнул в ручей, осторожно ступая по крупному песку и камням. Теперь в тени деревьев он снова мог видеть отца; тот замер над потоком, что у стремнины походил на застывшее стекло, и высматривал форелей. Он быстро поднял глаза и улыбнулся. Отец был похож на мощного гибкого зверя, его сила заставляла сердце таять от гордости. И больше всего он любил его улыбку. Иногда она пряталась не в углах губ, а только в глазах, его странных глазах цвета тёмно-красной яшмы.       На правом плече ещё нет того кошмарного рубца от раны, едва не оставившей его вовсе без руки… Стало быть, теперь ему самому не больше пятнадцати. Жаль, что в том бою его не было рядом, если бы ему разрешили пойти, он бы защитил его… За своего отца он был готов жизнь отдать.       Под водой промелькнула светлая тень, и в эту же секунду острога метнулась вниз и вынула под солнце перламутровую форель. Отец побрёл к берегу и по пути схватил его одной рукой поперёк туловища и поволок с собой. Он был очень рослым человеком, и сынок ему не сильно уступал в свои года — был тяжёлым, поэтому было чертовски больно, но он смеялся, пока отец нес его и потом бросил на сырую траву вместе с рыбиной.       Он перекатился через плечо и припал к земле, готовясь кинуться. Отец заметил это и напрягся, но не смог предотвратить захвата. Они сцепились. С восторгом чувствуя неустойчивое положение чужого тела, он совершил бросок, уложил его на лопатки и победоносно сел сверху. Отец, отбрасывая свои тёмно-русые волосы с лица, хохотал. Он был таким красивым!..       — Экий ты тяжёлый стал, Фергюс, мне уже не повалить тебя! Ох, снова ты поцарапал папашу своими когтями!       — Прости! — Он не хотел показать сочувствия, но сердце сжалось от боли.       — А, ерунда!.. — Отец пытался осмотреть неглубокие, но уже напитавшиеся кровавой росой царапины на боку. — У папаши столько рубцов на шкуре, одним больше одним меньше!       Ему хотелось, чтоб эти минуты никогда не заканчивались. Этот странный физический контакт казался таким сладостным, тёплым, вызывал такое острое счастье, что аж распирало сердце. Никогда в жизни ему ни с кем не было комфортнее и проще, чем с этим знакомым незнакомцем, и никогда раньше его беззаботность не выплёскивалась таким искренним смехом. И это казалось таким правильным — человек только тем и отличается от зверей, что может улыбаться. А он — человек.

***

      Проснувшись где-то между поздней ночью и ранним утром, Нейлс долго смотрел в потолок, проживая остатки впечатлений, а после дольше обычного полоскался в озере, разгоняя туман. Сутки здесь были чуть длиннее стандартных терранских, что создавало ему проблемы с режимом дня. Серые сумерки растягивались на долгие часы. Когда холмы, крепостные стены и дальний берег озера утопали в белёсом перламутровом полумраке, в этом пространстве со странно сокращёнными расстояниями и преломлённым светом казалось, что за плотными слоями мглы скрываются очертания другой местности на другой далёкой планете или вовсе неведомые таинственные области.       Нейлса переполнял энтузиазм. Он ворвался на завтрак, боясь, что опоздал и Энио снова ушла по своим делам — гладить кошек на крышах, тайно наблюдать за подданными в изменённом облике и прислушиваться к разговорам… или чего она там делала в рабочее время? Но демонетта сидела за столом в уединённой гостиной, смежной с главным залом, и мешала ложечкой овсяный пудинг на молоке. Король или уже отзавтракал, или снова не почтил личным присутствием свою маленькую свиту — обитателей внутреннего замка на особом положении. Но если Энио была на ряду с Юконом местным полубожеством, то Нейлс просто болтался ни там, ни тут, ещё не обретя никакого статуса, не приписанный ни к одному из сословий… Похоже, благодаря опеке демонетты, Юкон позволял Нейлсу, покуда есть время, попытаться найти себя. Зато вместо короля за столом с Энио сидел его брат — Линос.       — Привет, — поздоровался Нейлс без задней мысли, сел и подвинул к себе керамический горшок с ещё горячей кашей.       Линос закатил глаза.       — Послушай, человек, — сказал он, и его низкий звучный голос заставил тихо завибрировать стеклянные стаканы, хотя говорил он, понизив тон, — когда-нибудь моё терпение кончится и я перестану быть к тебе таким благодушным. Обращайся ко мне «господин».       — Почему ты не можешь быть таким же приятным, как господин Юкон? — спросил Нейлс, прямо глядя на космодесантника. — В нём столько достоинства, но ведь ни капли самодовольства!       Нейлс говорил с Линосом нарочито небрежно из не вполне осознаваемого чувства противоречия. На самом деле его чудовищно выбивало из колеи собственное подвешенное состояние. В Гвардии была строгая иерархия и столь же строгая субординация, отношения между людьми — просты и понятны. А тут… Сложно поверить, что он в самом деле сидит сейчас за одним столом с Астартес-предателем и какой-то тварью из варпа.       Линос усмехнулся.       — О, ты Юкона плохо знаешь, — проговорил он.       Он держал в одной руке блюдце, в другой — чашку с той горькой, как смерь, жижей, сваренной из каких-то жареных и перетёртых корешков, какую тут называли «кофе». Ничего общего с божественным ароматом настоящего рекафа она не имела. В огромных ладонях космодесантника обычная чайная чашка казалась одной из тех маленьких чашечек, в каких обычно рекаф и подают.       — Веди себя пристойно хотя бы при солдатах, — сказал Линос. — Мне ещё командовать этими людьми.       — Ой, — ответил Нейлс, наливая себе этой жижи, — может, мы с тобой всё-таки не будем церемониться? Я как-никак жопу твою огромную спас. Неужели ты думаешь, что люди будут меньше уважать трёхметрового монстра, если кто-то будет говорить ему «привет» вместо «доброго утречка, господин Палач Безмолвных, сэр!»?       Линос прищурился, но промолчал. Вот уж вступать в перепалку с «жалким смертным» было бы действительно ниже его благородного достоинства.       — Что интересного случилось, Чак? — весело поинтересовалась Энио, подперев подбородок рукой. — Ты бодрый, как птичка. Приснилось что-то хорошее?       Нейлс рассказал ей свой сон.       — Как сентиментально! — ввернул грубый Линос. — Люди такие… примитивные. Но что тебе показалось удивительным в этом сне? Разве это не обычные отношения отца и ребёнка?       — А ты такой спец в отношениях, Линос, — саркастично проворчала Энио, рассматривая свои когти. — Видать, ты со своим отцом каждый день резвился, как щенок с большой собакой? Ах, да, ведь нет!.. Помнится, после того, как повелитель Фулгрим проявил в отношении тебя свой гнев, ты три дня сидел, запершись в каюте…       — А ещё упорно отрицал, что всё было именно так, и рассказывал мне всякие байки — добавил Нейлс, — так сильно тебе хотелось, чтоб отец похвалил тебя.       Линос, держа чашку у губ, замер.       «Что я делаю? — подумал Нейлс мимолётом. — Он же монстр, мать его. Когда-нибудь чего-нибудь брякну, что заденет его самолюбие, один удар — и тебя нет на свете, Чак Нейлс».       Но Линос преспокойно продолжал пить свой мерзкий «кофе».       — Энио, — сказал Нейлс, — но так это был он? Человек, поймавший рыбу. Тот самый Проповедник?       Линос поставил чашку и обернулся к Энио.       — Как это понимать? — спросил космодесантник серьёзно. — Он может связаться с Муром? Это же решает все наши проблемы!       — Нет, Линос, он не псайкер, он не может взять и связаться. Этот контакт сложнее, чем просто ментальный канал. Я думаю, что, возможно, — Энио подчеркнула это тоном, — Мур почувствует запрос и сам попытается выйти на связь.       — Так вот зачем вам это на самом деле! — воскликнул Нейлс. — Хотите связаться через меня со своим человеком?       — Не передёргивай, — сварливо проговорила Энио. — Ты сам прекрасно знаешь, зачем это нужно тебе.       — И вообще, — тут Нейлса от переизбытка чувств понесло, — я присоединяюсь к вопросу. Как это возможно? Если вы… демоны способны вот так вторгаться в сознание людей на расстоянии, отчего ты сама не свяжешься с этим своим Проповедником?       Энио помолчала, недовольно поджав губы, но все же повернулась к Нейлсу так порывисто, что голубая чёлка взметнулась надо лбом и запуталась в рогах.       — Чак, а как ты думаешь, — сказала демонетта, — твой правый глаз кому раньше принадлежал?