Перекрёстки

***

      И вновь, едва погрузившись в сон, Мур увидел себя в тесной типовой квартире, в комнате, освещённой зеленоватой галогенной лампой. Чужая память затопила разум, мгновенно вытеснив осознание, что это — всего лишь видение. Чувства были вновь острыми, свежими, едва выносимыми, и он усердно запрятал их вовнутрь, даже несмотря на то, что сейчас был в квартире один. Отец всё ещё на службе. Это хорошо, есть несколько часов свободы, можно не тревожиться, не быть напряжённым, не ждать, что он сделает замечание или ударит между лопаток, чтобы выправить осанку. Сегодня хороший день, по большому-то счёту. Сегодня он принёс из училища результаты триместра, и по целым восьми дисциплинам у него вышло сто баллов. Теперь в таблице он стоял в пятёрке лучших учеников потока, но… Так и должно быть. Нет. Ещё четверо впереди него. Радость от достижения медленно улетучивалась, оставляя на месте себя пустоту и взвинченность. Эта краткая радость досталась ему таким тяжёлым трудом и вдруг — её нет, словно её отобрали! Больше всего он гордился отличными результатами в стрельбе, потому что это обязательно бы понравилось отцу, и вот по этому поводу радость ещё теплилась. Интересно, что отец на это скажет?       Он вымылся. На несколько долгих секунд его взгляд задержался на отражении в запотевшем зеркале, на собственных острых ключицах. Он коснулся своей бледной щеки, рука медленно сползла по мокрой коже ниже, на шею, где билась артерия, на грудь. Сердце отчего-то глухо и учащённо колотилось, даже в ушах шумело. Скользнув по животу вниз, он накрыл себя ладонью, и желание мгновенно стало сильным и тошнотворным. Хмурясь, он закусил губу, снова умылся холодной водой, яростно плеща её в пылающее лицо, а потом долго вытирался полотенцем.       Всё чаще за последние года в нём загорался огонь, который некуда было выплеснуть. Физические упражнения и гонка за результатами помогали его загасить, но раз от раза он чувствовал себя грязным, переполненным этим томительным желанием. Его хотелось выпустить из себя, как лишнюю кровь… Чтобы ускорить это и достичь хоть мимолётного облегчения он фантазировал. Делал это украдкой и редко, потому что для этого требовалось максимальное сосредоточение, и, погружаясь в мысли, он ничего кругом не замечал, а потом ещё нужно было время, чтобы замести следы и прийти в себя. Приходилось признать, что сегодня следовало заняться «делом».       Он проследовал в спальню отца, где одну из стен занимал стеллаж, заставленный книгами. Там он быстро отыскал две необходимые: один из выпусков ежегодного альманаха с большими красивыми пиктами и справочник по оружию. О, простую прелесть обычного гвардейского лазгана он любил, но особое место в его сердце занимало стабберное оружие. Снаряд, не столь эфемерный, как луч, достигнет цели, если выстрел был точным, и остановит её, вещественный, настоящий… Ему нравилось держать в руках патроны. Скрытый в оболочке кусочек свинца, горячий, смертоносный, погрузится по его воле в чьё-то тело…       Он сел на пол и положил книги перед собой. Альманах сам открылся на нужном развороте. Справочник пришлось полистать, выбирая. Оружие столь разнообразно! Что же взять? Он бросил нетерпеливый взгляд на журнальную страницу и улыбнулся в ответ прелестному улыбающемуся образу Сестры Битвы на цветном пикте. Светлые волосы по бокам лица выбивались из-под чёрного плата с красной каймой, блики света застыли на её прекрасной броне. О, она была такой красивой, что замирало сердце, вся закрытая по самый подбородок, вся схваченная чёрным керамитом и чёрной клёпанной кожей. Он представлял, как она подходит к верстаку у окна и включает лампу.       — Всё на месте, — говорит она, осмотрев стол, — но нам понадобятся ещё и бумажные полотенца, Чак.

***

      Он медленно приблизился, в предвкушении пожирая её взглядом. При желании он мог ощутить даже след от запаха пороха на рукавах её одежд и на волосах.       — Начнём, — проговорила она.       Он, прерывисто дыша, увидел в её руках болтер.       — Мне пришлось много стрелять, — сказав это, она и положила болтер на расстеленную ткань.       Ты убила много еретиков?       — О, да! — Она закрыла глаза, длинные светлые ресницы бросили острые тени на щёки. — Теперь нужно позаботиться о вооружении: чистка, — её руки заскользили по корпусу болтера, — смазка. Пороховые газы оседают на частях, а это приводит к окислению металла… Мы ведь не хотим, чтобы в канале ствола появились рытвины?       Она нежно подхватила своё священное оружие, внимательно и с заботой осмотрела и начала разбирать. Отсоединила магазин, посмотрела, не осталось ли болта в патроннике. Сняла щелевой пламегаситель. Он взял его из её протянутой руки. На пламегасителе не было воронения, по светлой стали легли хорошо видимые цвета побежалости от золотистого к розоватому. От прикосновения он испытал прилив удовольствия, чуть не заставивший его застонать. Она мягко улыбалась и чуть-чуть хмурила брови, совершая этот привычный и сакраментальный ритуал, вместе с ней он считал, сколько раз шомпол прошёлся по стволу, и между тем думал, насколько же она со своей святостью далека от него, жалкого мальчишки. Её болтер был прекрасен, вот такой — разобранный и полуобнажённый, беззащитный даже, но к этому предмету исключительности он испытывал странную ревность. Оттого Сестра скоро выдохнула с чувством выполненного долга и отложила свой прелестный болтер.       — Ах, — сказала она, — не пора ли нам почистить винтовку отца?       Он, уже распалённый до боли, вздрогнул от острого предвкушения и смутился. Прижимая руку к губам, он прикусил костяшку указательного пальца и тут же отдёрнул руку от лица — дурная привычка возвращалась только когда он сильно нервничал. Если бы отец увидел это, то дал бы оплеуху. Нет, не нужно думать о нём сейчас, ещё рано!.. Сейчас будет очень хорошо.       — Мы возьмём её, да? — В голосе Сестры была надежда, и он не мог её разочаровать.       И вот она закрепила винтовку в тисках, и свет лампы смиренно лег на матовую поверхность, старательно обрисовывая каждую деталь во всём великолепии их сочетания. Она — изящная и почти хрупкая — была сама воплощённая смерть. В реальности прикоснуться к отцовскому оружию без позволения он всё никак не мог решиться. Сестра с исключительным уважением начала разбирать винтовку. Бережно сняла прицел, вынула затвор, вынула магазин, сняла со ствола дульный тормоз-компенсатор. Взяла шомпол и выбрала алюминиевую насадку.       — Мы должны быть аккуратными с ней, — тихо проговорила она, несколько угрожающе выглядя с очень длинным стальным шомполом в руках, — ни в коем случае нельзя поранить ствол. — Она прикоснулась невесомыми пальцами к срезу ствола и прошлась круговым движением. По его спине пробежала мучительная дрожь. — Малейшая царапина даёт большие отклонения при выходе пули, и кучность неизбежно падает.       — Ужасно, — тихо выдохнул он.       — Он стрелял и не почистил её, можешь ли ты в это поверить, Чак? — говорила она, улыбаясь. — Уберём нагар со ствола. Нежно.       Она смочила чистящим средством маленький хлопчатый патч, наколола его на насадку шомпола, сильно и уверенно ввела его в ствол и сделала несколько проводок. Оставив шомпол внутри, она сняла патч, потемневший от нагара.       — О, прошу тебя, выть его!.. — прошептал он, тяжело дыша. Сердце у него заходилось так, что отдавало в висок. — Мне кажется, ей больно.       Сестра рассмеялась и выполнила просимое. Она сказала:       — Теперь нам понадобится мягкий медный ёршик.       Сменив насадку, она начала чистить ствол интенсивно, сделав около двадцати проводок по нарезам, старательно вычищая всю грязь. Ему казалось, что она проходится по его нервам, но это было несказанно сладко. Она вынула шомпол и взяла бумажное полотенце.       — Ах, он весь мокрый!.. Посмотри на это, Чак!.. грязи в стволе хватает! Теперь нужно протереть насухо.       Она неумолимо полировала отцовский ствол, чтобы избавиться от малейших следов нагара. От усердия пот капал у неё с подбородка, лицо так и светилось румянцем, влажные губы были чуть приоткрыты.       — Перестань… — тихо прошептал он. — Пожалуйста!..       — Перестать? Мы ещё не избавились от меди, не то, что не смазывали его…       Он зарычал от разности физических чувств и эмоций. Ему невыносимо хотелось прикоснуться к себе руками, но стыд не позволял этого сделать. Вскочив, он сжал кулаки и обернулся. Отцовская снайперская винтовка висела, закреплённая над кроватью, и он каждое мгновение чувствовал её. Шагая осторожно, с дрожью в коленях, он подошёл ближе и снял её со стены. Её вес в руках — это было что-то божественное. Она была заряжена — десять патронов в магазине. Когда он примкнул магазин обратно, раздался тот самый мягкий и звонкий щелчок, и это продрало его томительной дрожью удовольствия. Привычным движением он поднял оружие к плечу. Выдохнул. Встал на колени и положил её поверх раскрытых книг.       Рука потянулась к паху. Там сквозь плотную ткань камуфляжных брюк чувствовалась твёрдость, там в средоточии его напряжения таилось желанное освобождение.       — Ещё немного, Чак!.. — с судорожным придыханием шептала Сестра. — Только прошу, не трогай себя!..       Он провёл рукой по воронёной стали. Вспомнил, как отлично отстрелялся сегодня, как каждый выстрел ложился в цель. Представил, как отец видит это и говорит… Молодец. Ты отлично справился, сынок. Я люблю тебя.       Он упал, опершись на свободную руку, и приоткрыл рот в немом крике. Волна наслаждения накрыла его, мучительная, горячая. И в этот же миг сквозь грохот сердца он услышал, как в прихожей звякнули ключи.