Перекрёстки

      — Отец Проповедник? — раздался чуть недоумённый искусственный голос магоса. — Что ты делаешь?       Мур очнулся от размышлений, томным взглядом поглядел на свои стальные когти и несколько раз сжал и разжал руку. Почему во сне он так боится этого незнакомого человека? — проползла мысль. В реальности он мог бы вскрыть ему горло одним взмахом руки… Дело в том, что сны — это не его прошлое, вот в чём загвоздка. Чужие воспоминания.       — О, магос, — проговорил он, — сегодня я видел престранный сон!.. В этом сне я был мальчиком-имперцем и дрочил на снайперскую винтовку своего папаши. Не часто мне приходится просыпаться от оргазма.       — Буквально? — спросил магос Тритий, помолчав. — Или фигурально?       — Буквально… — растеряно проговорил Мур. — На винтовку.       — На какую винтовку? — Тритий, похоже, заинтересовался, и линзы его глаз блеснули похотью. — Это было что-то редкое? Какой-то необычный археотех?       — Нет, стабберная, со свинцовыми пулями.       — Примитивная технология? — пренебрежительно выдал Тритий. — Не понимаю!.. Чего в этом возбуждающего?       Проповедник сидел за столом, на который в урочные часы накрывали обед. Это была общая территория — что-то среднее, между гостиной и буфетной, смежная и с каютой, занимаемой Муром, и с обширными владениями магоса Трития. Магос настаивал на таком близком соседстве, и Муру ничего не оставалось, кроме как покориться. В отсутствие хозяев — Детей Императора — предводителю Культа, в какой входил ответственный экипаж корабля, пришлось вступить с магосом, которому принадлежала немалая военная сила, в принудительный альянс, куда более тесный, чем хотелось бы. Магос (а ему постоянно требовалось внимание) поставил на стол всё для чая. Пытаясь постигнуть тонкое искусство кулинарии, он самолично готовил для отца Проповедника, всегда находил на это время. Теперь он предложил ему на выбор несколько разных сортов чая, подходящего для завтрака, и несколько видов рекафа, продолжая пытливо заглядывать в глаза. Мур указал наугад, всё ещё погружённый во впечатления сна, и пытаясь понять, как же озвучить это. Чужой сон. Как странно… Он таял медленным послевкусием, оставляя в теле странное сочетание любовного томления и жгучего стыда.       — Любое оружие возбуждает, — сказал Мур, чуть оскалив в усмешке заточенные зубы. — И чем примитивней, тем ближе оно к своей сокровенной сути. Любопытно другое. Кто-то воздействует на меня, воздействует на расстоянии, и я пока не могу понять, чего он хочет.       Тритий уже зажёг горелку под стеклянным сифоном, в котором варил рекаф, и следил за уровнем жидкости. Едва Мур произнёс последние слова, он несколько встревожено замер, в то время как его чувствительные механодендриты судорожно задрожали. Тритий был огромным. Даже без учёта всех дополнительных конечностей и других аугментических частей тела он был очень массивным сам по себе, и Мур всегда очень забавлялся тем, как эта чудовищная махина откровенно проявляет эмоции. Несмотря на все особенности личности, что бывают присущи представителям его касты, Тритий был отъявленным почитателем Всемогущего Хаоса и ярым слаанешитом, оттого его страдающая душа постоянно подвергалась неизменной пытке: непредсказуемость сил, которым он поклонялся, завораживала его, но рациональную часть ума смущала невозможность что-либо просчитать в соприкосновении с ними. Впрочем, хаосопоклонник постоянен только в дисгармонии, а уж по этой части магос был хорошим хаосопоклонником. Технического склада ум, воистину великие знания и немалое материальное могущество сочетались в нём с интересом к колдовству и наивным, очень чувственным страхом перед тем, что принято называть магией. Проповедника Мура он любил, как только фанатик может любить часть той непонятной силы, которой поклоняется; как маньяк любит свою жертву, а зависимый от наркотических веществ — своего дилера. К счастью для себя, в какой-то момент жизни искалеченный Проповедник нашёл в Тритие источник исцеления, а Тритий, в свою очередь, стремился постигнуть искусство видеть мир таким, каким его видит тот, кого благословила сама Слаанеш. В этом своём стремлении он пытался перенять у Мура познания в единственной области, где собственные знания проседали — в приготовлении еды, и пока не имел особого успеха. На этой почве у них постоянно вспыхивали споры, ибо формулировки Мура «добавь на глаз» или «положи по вкусу» приводили Трития в тупую ярость.       — Тебе сердце должно подсказать, сколько соли сыпать по вкусу, — втолковывал ему Мур. — Готовка — это как заниматься любовью, это нужно чувствовать. Тут нельзя вычислить успех.       — Как жаль, что сердце я давно заменил искусственным! Плоть слаба, Проповедник, плоть недолговечна!       — И тем хуже для тебя. Меньше плоти — меньше удовольствия.       И тогда Тритий затаивал обиду, потом долго в уединении пытаясь вычислить в уме неуловимую формулу идеального вкуса, но конфликт на время заминался.       — Подобное воздействие… — проговорил Тритий, склонившись над столом. — Не хочешь ли ты сказать, что кто-то проклял тебя, Проповедник?       Мур фыркнул.       — Я бы не стал это называть так, — сказал он. — Это состояние дарит мне ещё не испытанные эмоции, острые, болезненные, но сопряжённые с любовью. Это то, чего хочет Тёмный Принц! Я должен покориться его воле       Тритий тяжело выдохнул, и в то же время вода закипела.       — Так расскажи, — проговорил он тихо, — что же ты чувствовал? Чего же не могу дать тебя я? Чего не хватает тебе в реальности? Каких переживаний, отец Проповедник?       — Не сосчитать тех ран, которые я нанёс своему отцу в тренировочных поединках и тех синяков, которые он набил мне. Но никогда, ни разу, будучи мной недоволен, отец не поднимал на меня руку. В реальности он был моим другом, но в этих странных снах хлещет меня смертным боем. — Мур чуть нахмурился, продолжая размышлять вслух и делая вид, что не замечает неистовства механикума. — Это не мой отец. Какая-то другая отеческая фигура.       — Может ли быть, что в эротических снах ты видишь меня? — предположил Тритий, сверкая глазами. — Я старше, я опытнее… Я проявляю к тебе строгость, но и заботу.       — И, тем не менее, именно ты зовёшь меня папочкой, — невозмутимо парировал Мур. — И, думаю, тебя не обрадует тот факт, что теперь моей единственной эмоцией остаётся желание убить этот человека.       Он взял колбу, куда стёк заварившийся рекаф, начал наливать в пиалу и вдруг со щелчком она раскололась. Горячий рекаф потёк к краю стола, но Мур со свойственной ему неторопливой грацией мгновенно схватил салфетку и перехватил его.       — Это проклятье!.. — выдал Тритий. — Говорю тебе, Проповедник!       Тут он дёрнулся всем своим громоздким телом, заметив движение в глубине тускло освещённой комнаты. Мур тоже увидел это в тот же миг, как тёмная фигура шагнула к ним из мрака, но он, со своей скоростью реакции, успел и рассмотреть её, и понять, кто это на самом деле. Однако осознание не помешало удивлению. Мур замер, прожигая пришельца взглядом, и невольно скребнул когтями по столу, таким явственным вдруг стал страх и внезапно сковавшая тело странная робость. Он был в точности, как в его горячечных снах.       К столу подошёл мужчина в имперской полевой форме из серого городского камуфляжа. На погонах тускло блестели знаки различия. Капитан, или какой-то ещё младший офицер, — на сколько мог судить Мур. Мужчина не был слишком высок, но сухопар и строен. Чёрные волосы — аккуратно подстрижены, на бледном, чисто выбритом и иссечённом мелкими рубцами лице выделяются глаза — зелёные внимательные глаза. Глаза вечно голодного охотника, который никогда не остановится, никогда не прекратит убивать, потому что в ночь его гонит боль — глубинное непонимание того, зачем он вообще существует, из какого непонимания, как из корня, и растёт его душа.       Офицер налил себе рекафа и попробовал его.       — Отвратительно, — сказал он. — Такой богатый аромат, а сварен скверно.       Муру показалось, что магоса сейчас удар хватит от возмущения. Ещё никогда сущности из вапра его так не оскорбляли в лучших чувствах.       — Зря ты так, — сказал Мур.       — Бывают люди, отравляющие жизнь даже после смерти, не так ли, Мур? Вот был человек — пусть прекрасный профессионал, а в масштабах вселенной — один из миллиардов. Однако для собственного сына стал худшим кошмаром и злейшим палачом. Ты сказал, что хотел бы убить этого человека. Сможешь это проделать?       — Если это его заставит прекратить пороть меня, как какого-то провинившегося пацана, то с удовольствием! — прорычал Мур, оскалившись. — Но объясни сперва, в чём здесь прок для тебя, Павона.       Разоблачённая демонетта улыбнулась.       — Здесь прок для твоего хозяина — лорда Линоса. Радуйся! Даже на расстоянии ты всё ещё способен послужить ему во славу Слаанеш!       Мур заметно заинтересовался.       — Этого человека давно нет на свете, — сказала Павона. — Но есть парень по имени Чак Нейлс, его сын. Теперь он в таком же положении, что и ты. Он слуга лорда Линоса, а значит, тоже часть твоей паствы. Позаботься о парне. Он на грани того, чтобы наложить на себя руки, а ты, между тем, лучший, кого я знаю, кто способен уговорить человека на что угодно и даже влюбить в себя…       — В прошлый раз, когда я тебе доверился, — заметил Мур, прервав её благодушную речь, — я лишился глаза и руки, и ничего с этого предприятия не поимел… Скорее уж меня поимели.       — Но ты всё ещё слуга лорда! Тебе бы хотелось служить ему, не правда ли?       Мур помолчал.       — Однако лорд Линос умеет выбирать себе слуг! — проговорил он. — Парень этот, о котором ты говоришь… пропитан наслаждением от самой извращённой боли. Такая гамма эмоций достойна поклонника Тёмных Богов!       — Он всю жизнь был фанатиком веры имперцев-некрофилов, — сказала Павона, ухмыльнувшись, — и всю жизнь истязал себя. Трое из Четырёх могли забрать его, но он выстоял, и как ты думаешь, Мур, как быстро он пал жертвой Принца?       — О, скажи мне, — хрипло прошептал Мур.       — В ту же секунду, как впервые встретил Линоса.       Мур улыбнулся так, если бы вспомнил о чём-то, что делало его счастливым. — Итак, ты предлагаешь убить покойника из сна, который продолжает терроризировать этого мальчишку? — сварливым тоном выдал Тритий. — Хотелось бы знать, как это возможно.       — Придётся поникнуть глубоко в чью-то дурную голову, — ответила Павона, тыча себя в висок. — И это будет проще, чем могло бы показаться. Знаешь ли ты, Мур, что твой правый глаз я отдала ему?

***

      — Вот как… — медленно проговорил Мур после непродолжительных раздумий. — Это объясняет те видения… Когда я последний раз бывал на родной планете, мне виделись странные картины. Незнакомый пейзаж, чужие руки, лорд Линос… Тогда я не придал им значения, но, похоже, настало время разобраться. — Он усмехнулся меланхолично. — Ах!.. Это даже мило — какой-то юный неофит нуждается в спасении! Что ж, Хаос приемлет всех. Проповедник возьмёт в стадо эту заблудшую овечку!       Его единственный живой глаз сверкнул розовым огнём, когда он произнёс последнюю фразу. Видя, что Мур загорелся мрачным вдохновением уловителя душ, Тритий заволновался.       — Новый риск и ради чего? — проговорил он, переводя взгляд с Павоны на Проповедника. — Ради одного единственного человека? Это нерационально. Как глас разума, заявляю, что каждая авантюра, связанная с тобой, о, демон, обходится для меня значительными затратами, как материальными, так и душевными…       Он прервал себя, потому что Мур внезапно рассмеялся. Тритий замер и уставился на него удивлённо.       — Иногда вы в самом деле напоминаете моего родителя, — сказал Мур, мягко улыбаясь, ненавязчиво переходя на более почтительную форму речи, — не знаю даже кого больше: маму или папу. — Тут же он добавил более серьёзно: — Надо думать, в этом предприятии мне понадобится ваша помощь.       Он посмотрел на демонетту. Она, видимая в этой реальности несколько зыбко, колебалась в полумраке гостиной. Сквозь неё проходил свет.       — Спасибо за наводку, — сказал Мур. — Но в этот раз не ты поведёшь меня, Павона. Вы, демоны, слишком дорого дерёте.       — Будь осторожен, — прошептала она. — То, на что тебе предстоит вести охоту — не человек, и это усугубляет положение. Он — отпечаток, впечатление, что осталось в подсознании, он упрощён до примитивной болванки, и, что ещё хуже, — даже при жизни он был не таким, как ты. Он — лживое чудовище, убивающее не из чувства долга и даже не ради удовольствия, а только для заполнения пустоты внутри. Тебе будет сложно понять его. Ты можешь проиграть бой только потому, что переоценишь противника, ожидая встретить глубину, и ударишься об его банальность, как об картонную обманку.       — Имперцы не столь примитивны! — возразил Мур с искренним недоверием к её словам. — Они люди. Каждый человек может послужить Хаосу особенным образом, каждый человек — уникален.       — Вот об этой твоей идеализации я и говорю! — воскликнула Павона. — Развитые люди уникальны. Сызмальства искалеченные — одинаковые, как стандартные стабберные патроны. Богов Хаоса иногда называют лживыми за коварство, но ты, Мур, будешь в шоке от способности имперцев врать самим себе.

***

      — Врать самому себе? — переспросил Нейлс не без искреннего недоумения. — Что ты имеешь ввиду? Хочешь сказать, что я выдумываю факты из собственной биографии, вроде того, как наш «господин» Линос после контузии? Насколько я могу помнить, меня не контузило ни разу, хотя однажды на меня обрушилась кирпичная стена… — Он задумался на секунду. — Что же её разрушило?       Внезапно странный холод поднялся из глубины груди. Словно он подошёл к опасному краю. Стену разрушил не взрыв. Это был звук. Волна, выбившая стёкла, вырвавшая рамы. Всколыхнувшая их укрытие, будто чья-то титаническая рука тряхнула стол, уставленный хлипкими пластиковыми декорациями. В тот день его только благодаря значительному расстоянию до источника того… звука… не тяжело контузило, а только оглушило, и на несколько мучительных минут глазная аугментика дала сбой, и он оказался в удушающем мраке, как в мешке. А потом…       Энио стояла, замерев, как фарфоровая статуэтка. Лицо у неё окаменело, глаза загорелись бирюзовым огнём.       — Провалы в памяти — это нормально для тебя, — проговорила демонетта. — До того, как стал служить Детям Императора, ты сражался с ними. Ты один из тех невероятно везучих смертных, что слышал голос священного оружия и смог пережить это. Мне в своё время не повезло так сильно, как тебе.       Нейлс молчал, пытаясь вспомнить хоть что-то из того дня. Порыв ароматного ветерка со двора, где вдоль каменного парапета покачивали колосками пушистые кусты лаванды, показался ему холодным. С удивлением он заметил, что лицо вспотело, будто он бежал кросс.       — Но я просто не помню, — возразил Нейлс. — Я не выдумываю всякие приятные небылицы! Так ведь?.. Ведь так, Энио?       — Когда я сказала, что ты всю жизнь врал себе, я имела в виду другое, дурачина, — проговорила Энио, недовольно подбоченившись и оставив, к облегчению Нейлса, тот зловещий тон. — Помнится, ты говорил, что у тебя был прекрасные отношения с отцом и что ты любил его без памяти…       — Я любил своего отца, — проговорил Нейлс довольно жёстко. — Он был уважаемым человеком, мастером своего дела. Всему, что я умею, я обязан ему.       Они вышли во двор. Нейлс положил снаряжение и рюкзак на каменную скамью и нагнулся, чтобы подтянуть шнурок. Энио терпеливо ждала. Нейлс аккуратно заправил шнурки за голенище ботинка, выпрямился и уставился на демонетту вопросительно.       — Могу я идти, или у тебя есть ещё наставления? — спросил он саркастично.       На свету стали видны мелкие порезы на его бледном лице. Нейлс продолжал бриться каждое утро с маниакальным упорством, да вот только единственное одноразовое лезвие станка, что у него с собой было, давно затупилось, и ему пришлось осваивать опасную бритву. Энио представила, как он замирает, запрокинув голову напротив маленького карманного зеркала у рукомойника, и прижимает лезвие к горлу, и от того, как легко оказалось представить Нейлса в любой из возможных ситуаций, удобных для самоубийства, она расхохоталась. Нейлс сердито свёл брови.       — Скажи рыбе про существование воды, и она посмотрит на тебя, как на идиота, — проворчала Энио. — Иди и постарайся не помереть и не покалечиться!       — Щас дойду до ближайшей лужи, запнусь об собственные ноги и утоплюсь в ней. — Выдав это, Нейлс вскинул поклажу на плечо и двинулся в направлении ворот.       — И куда опять понесло этого малахольного? — спросил бесшумно образовавшийся рядом Линос. — От чего он один скитается без дела, когда у Юкона все здесь работают, как пчёлы?       На Линосе из одежды были одни только холщовые подвёрнутые до колен штаны, и он вытирал влажную шею полотенцем. Сам он при дворе Юкона ничего не делал, кроме как ломал оружие, расшибал в щепки тренировочные манекены, да хлопотал по поводу своих доспехов.       — Я отправила его медитировать в лес, — ответила Энио. — В одиночестве ему будет легче наладить контакт со своим подсознанием и собрать мозги в кучу.       — Не пойму, — воскликнул Линос со всей свойственной ему сварливостью, — в чём сложность обратить в служение Слаанеш какого-то человека? Это же всего лишь обычный имперский гвардеец! Мур вербует таких мальчишек целыми подразделениями, только и надо поставить его повыше и сделать так, чтобы всем было его хорошо слышно!.. А ты могущественнее, ты демон! Сделай уже что-нибудь с парнем. Трахни его, что ли, я слышал, люди любят заниматься сексом.       — О-о-о-о, — Энио взялась за виски, — и почему дети самого Повелителя Фулгрима ведут себя порой настолько вульгарно?!.. И, о, да, особенно хорошо твоему Муру удалось обратить ту девчонку, твою любимицу. Так он здорово её завербовал, что она, как только трезвела, то и дело пыталась себя прикончить! Не всё на свете так просто, Линос. Некоторых людей не обратишь, налив сладких речей в уши или пустив по вене в чудесное путешествие.       — Какую девчонку? — без эмоций переспросил Линос.       — Не прикидывайся. Девчонку, которую ты, лорд с яичницей вместо мозгов, вечно принимал за меня! Сестру Битвы.       — Понятия не имею, о чём ты толкуешь, и не имей привычки менять тему, — сказал Линос.

***

      — Говорили, что обращение в Хаос невесты Мёртвого Бога — это одна из моих самых значимых побед, но в действительности это не моя заслуга, — сказал Мур, глядя на свет сквозь прозрачную ампулу, — а этого чудесного вещества. У нас его называют слезами Слаанеш — Она плачет, когда с помощью него утоляют боль.       Магос прислушивался к его голосу, совершая приготовления. Он был молчалив, поскольку авантюра, в которую Мур ввязался, ему не нравилась, но противоречить и отговаривать он не решался, страшась лишиться расположения Проповедника. В действительности Мур мог заставить его выполнить любой свой каприз.       Время от времени он поглядывал на Мура. Тот игнорировал просьбы сесть на кушетку — стоял чуть ли не вплотную, будто желая напоследок подарить эту довольно редкую возможность быть к себе настолько близко. Когда он вошёл, у магоса ёкнуло в груди, где-то там, где исправно билось его мощное искусственное сердце, — на плечи Мура была небрежно наброшена чёрная рубашка, и было видно, что торс схватывают ремни. Порою людей из его приближённых можно было встретить в таком виде: на голое тело — декоративная портупея. Красивый контраст — бледная кожа и узор из ремешков и металла на ней. Магос презрительно морщился на такие украшательства, но благоговейно замирал, видя Мура. Проповедник носил портупею, проклёпанную металлическими шипами вовнутрь, чтобы погрузиться в своих проповедях в транс — в экстатическое единение с энергиями их прекрасного Бога. Сейчас из-под ремней, стягивающих красивый рельеф его грудных мышц, сочилась кровь. Тритий провёл когтем по коже, снимая ярко-алую дорожку.       — Это такая честь для меня, — проговорил он медленно, — по-прежнему иметь доступ к твоим венам, о, Проповедник, к твоей крови…       — Мне ничего не остаётся, кроме как ввериться вашей заботе, — улыбнувшись, сказал Мур и, засучив рукав на левой — живой — руке, протянул предплечье магосу, глядя при этом в его светящиеся глаза-линзы. — Ну же!.. — прошептал он. — Дайте мне снова испытать это — сон, что могут подарить только маки Делирии…       И он блаженно выдохнул, когда игла мягко и точно вошла в его вену.       — Это мой авторский коктейль, — тихо сказал Тритий, обнимая Проповедника за талию. — Я там намешал на глаз…       — Что ты сказал?.. — прошептал Мур, и глаза его закатились.