Перекрёстки

***

      Нейлс без приключений добрался до цели своего путешествия, которую заприметил издалека. Это было дерево. Огромных, колоссальных размеров дерево метров двадцать в обхвате ствола. В бору было много подобных ему — с тёмной хвоей вместо листьев, — собственно, из них бор и состоял, но оно возвышалось над малыми собратьями, как башня над крепостными стенами. Когда-то здесь располагалась сторожевая застава, а теперь, когда контролируемые Юконом территории расширились, в подножии могучего дерева вырос охотничий домик самого короля. Энио дала Нейлсу ключ от домика и не велела возвращаться до тех пор, пока не случится «духовная трансформация». В «трансформацию» Нейлс не очень верил, просто потому, что не вполне понимал, в чём она должна по мнению демона состоять, однако в путешествие пустился охотно. Порой чужое общество, общество кого бы то ни было, становилось для него настолько невыносимым, что его будто вышибало из собственного тела. Скверное состояние. С ним в самом деле что-то не вполне в порядке, осознание этого факта всегда теплилось где-то позади, на фоне жизни. Остаётся только уповать на целительную силу уединения. К тому же были эти сны…       О, сны давали ему покой. Он начал ждать того момента, когда, намаявшись за день, можно преклонить голову на подушку. Найдёт ли он в этих видениях Проповедника, о котором ему толковала Энио или нет, важно не было. Ему казалось, что он уже нашёл… Почти каждую ночь ему снился человек, вместе с которым он в самом первом сне ловил рыбу в ручье.       Надёжные срубленные из брёвен стены и тяжёлая дверь защищали от любых диких зверей, пожалуй, могли бы и выдержать напор и тех чёртовых «безмолвных», которых местные не напрасно опасались. На первом просторном этаже была печь с большим очагом для готовки, стол и длинные лавки вдоль стен. Видимо, здесь король во время охоты принимал приближённых рыцарей. Второй этаж был более уединённым — небольшая комната, куда вела лестница, с очень высокими для простого человека ступенями, вмещала в себя только кровать и сундук в изножье. Стену над изголовьем украшал гобелен тёмно-розового цвета с каким-то рисунком. Едва увидев его, Нейлс машинально, ведомый каким-то очень глубоким страхом, схватился за жетон, что висел на цепочке на груди — там рядом была и серебряная имперская Аквила. Отчего-то он всё боялся увидеть какое-нибудь нечестивое изображение на чужих знамёнах, хотя при этом преспокойно завтракал с демонеттой, да и вообще… Теперь он служит им. Они до сих пор называют себя Детьми Императора. Подняв глаза, он не увидел ни богомерзких восьмиконечных звёзд ни даже золотого крыла, какое они так любили. На знамени была только распахнувшая крылья птица в окружении языков огня. Феникс.       — Видать, даже такие большие парни скучают по папочке … — пробормотал Нейлс. Раньше он слышал, как Линос называл лордом Фениксом своего отца. Да уж, пожалуй, в жизни каждого есть настолько значимая фигура, что даже вечность спустя невозможно отпустить от себя воспоминания, будь ты хоть космодесантник. Да и, наверное, будь ты хоть сам примарх.       Был и третий этаж — то, что осталось с времён заставы, — открытая ветрам галерея, опоясывающая ствол по периметру. Дерево стояло на довольно высоком обрывистом холме, так что с севера вид с галереи открывался очень впечатляющий — море деревьев. Будто паришь над вершинами. Увидев небо без следа даже маленького облачка, Нейлс снова сжал в кулаке символ веры.       Небо было чистым, огромным, угрожающим.       Детство он провёл в городе, что большей частью располагался под землёй, его обыденностью были бесконечные серые коридоры, а в пору юности узнал, что небо их родного мира почти всегда затянуто тучами, посему Нейлс, как и большая часть жителей Кингсъярда его поколения, страдал некоторой агорафобией. Что может быть страшнее, чем оказаться на открытом и плоском, как стол, пространстве под бесконечно глубоким и пустым гигантским куполом? Ты — мишень. Интересно, — возникла мысль, — ОН всё ещё защищает меня? Наверное, теперь уже нет. Но ОН, наверняка, всё ещё меня видит, ибо ЕМУ доступно всё. Насколько страшным будет моё наказание?       Неосознанно он так сильно стиснул в кулаке серебряного орла, что распахнутые крылья поранили кожу. Боль вернула его в сознание. И, чтобы вновь не провалиться в то страшное чувство, когда он расплывался, растворялся, как какой-то кисель, он заставил себя подумать о приятном. О том человеке, сильном и уверенном, о человеке с яркой улыбкой на прекрасном лице. Он жил под открытым небом, и никогда ничего не боялся.       — Ох, Чак, жизнь продолжается, — напомнил он себе. — День не вечен, а ещё нужно позаботиться об ужине. Пора на охоту.

***

      Пора на охоту.       Эта мысль была первой, что зародилась в уме Мура, когда он начал осознавать себя уже внутри своего сна. Да, здесь он на охоте. Нужно найти часть подсознания, что пытается завиноватить парня до желания расстаться с жизнью, и вырезать её, как опухоль. Но от чего-то теперь ему казалось, что фраза об охоте не его. Тот человек, отец парнишки, был стрелком. Скорее уж он охотник, он получал наслаждение от меткого попадания, от осознания своей власти, от убийства жертвы, которая даже не подозревает, что на ней лежит его взгляд, неотвратимый, как метка смерти. Он наслаждался мучением слабого, в тайне ото всех и даже в тайне от самого себя… Какая мерзость! И тут Мур припомнил что-то важное, какую-то деталь, что во сне дала ему чуть больше информации о цели. Что же там было?..       Ах, да. Женщина.       Его беспокоил не столько мужчина, что во сне был его отцом, сколько женщина. Женщина, которой он не видел, но она присутствовала смутным чужим воспоминанием, витающим ароматом. Пропавшая женщина.       Не все детали своих видений Мур рассказал, оберегая покой магоса, который бывал и гневливым, и ревнивым. Сон о снайперской винтовке был продолжительней, чем просто прелестная сцена самоудовлетворения робкого мальчика, из стыдливости боящегося прикоснуться к собственному члену. О, в тот день он был застигнут врасплох, грязный, распалённый, со сладкой истомой, что растеклась по венам, и насмерть напуганный. Мур жалел, что не видел его, что смотрел его глазами. Как же он выглядел в тот миг, этот стройный жилистый мальчик с такими красивыми руками, когда, только что испытав оргазм, ещё судорожно хватая ртом воздух, снизу-вверх смотрел широко открытыми глазами на своего отца?       А ведь ему уже почти восемнадцать — вдруг подумал Мур, припомнив, что отец вошёл, одетый в мундир с капитанскими погонами. Парень созрел довольно поздно и в такие-то года даже самоудовлетворение — проблема, а уж о девочках и говорить не приходится… На лице отца снова не просто отвращение. Наслаждение, — уж Мур-то мог заметить его в этих холодных глазах, — наслаждение, с каким с поверхности гладкого предмета счищают слой грязи.       — Руки, — прорычал отец. — Покажи…мне… свои руки.       Он, не смея поднять глаз, протянул ладони, чуть дрожащие, но чистые.       — Верни винтовку на место.       Он подчинился.       — Эта похоть в тебе — от неё. В тебе эта грязная потаскуха замутила мою кровь, разбавила её наполовину со своей. Если бы ты не был так похож на меня, я бы, клянусь Троном, в тот же день, как узнал, что она гуляет, что она смеет гулять от меня, придушил бы тебя, выблядка. Даже жаль… Даже жаль, что ты — убожество — мой ребёнок! Я в это порой поверить не могу. Мне омерзительно что ты — часть меня, но при этом перенял все пороки своей шлюхи-матери, будто она напоследок мне в душу плюнула!..       В его словах была настоящая боль, но глаза — пустые, какие бываю у тех, кто перебарщивает с наркотиками, погружается глубоко в себя и видит только свои иллюзии.       — Что ты смотришь так жалобно? Попробуй только разнойся тут… тварь похотливая!       Под конец фразы его снова накрыло злобой, и он снова ударил его по лицу, всё ещё ладонью — это были пощёчины — но в этот раз сильнее, он уже не мог сдерживать себя. Стоит только попробовать, и остановиться так трудно!       Парнишка упал, вернее, потерял равновесие и осел на пол. Под ладонью проскользили гладкие листы журнала. Взгляд отца пал на открытые книги.       — Поставил на место! — приказал он сквозь зубы. — Быстро!       Тяжёлый альманах всё никак не хотел втискиваться на полку между тесного стоявших книг. Как долго, хоть сквозь землю провались!.. И справочник выпал из рук, потому что сзади прилетел уже настоящий увесистый удар. Отец схватил его за затылок и приложил лицом о полку.       — Вот потолок твоих стремлений — грязное наслаждение тела, да ещё святотатственный грех!.. Боже!       Ещё удар. Белые вспышки перед глазами.       — Ты даже не человек, ещё не поднялся до того, чтобы тебя, животное, можно было назвать гордым именем Человека! Но я сделаю из тебя его, клянусь Троном, я сделаю!..       Прозвучал очень знакомый щелчок и звон пряжки, отец снял портупею.       Он, заливая кровью из носа пол и справочник по оружию, раскрытый возле стеллажа, увидел замах, и руки сами взметнулись вверх. Тело давно работало на мышечной памяти, вдолбленной годами рукопашного боя, но тогда он впервые заблокировал удар отца и, сам не веря, посмотрел на него исподлобья — решился, поднять глаза.       — Что это за взгляд? — прошептал отец. — Ты что себе позволяешь?       Он не помнил, была ли это драка в самом деле, не помнил, бил ли он в ответ, но то, что его избивали, было очевидно. Яркий образ запечатлился отчётливо — боли не было, но был удар по лицу — бляха ремня звякнула о зубы, и на светлой стене появились кровавые брызги. Он молчал, он вообще никогда не умолял и не просил прощения, это сложно даже когда вынуждают, горло схватывает как удавкой, но в какой-то момент крик мучительной боли вырвался из него. Первой мыслью было — он и за это осудит меня. Как я мог позволить себе упасть настолько неправильно, не на плечо, а на выставленную руку?       — Что ты наделал? — проговорил отец. — Что ты наделал, ты, сукин сын, на что ты меня вынудил?!       Предплечье горело, будто внутри оказался стальной стержень, раскалённый докрасна. Он поднял руку и сразу понял — что-то не в порядке. Руки у него были крепкие, но смещённую лучевую кость было прекрасно видно под кожей. Всё замерло. Ему резко стало нехорошо, и он осел.       — На что ты годен, какой из тебя солдат, если ты не держишь в руках оружие! Не имеешь права жить, ты, биомусор, если ты даже стрелять не можешь!.. Какой от тебя прок, если ты не можешь стрелять?! Зачем ты живёшь?!       Вспомнив последнюю фразу, Мур поморщился. Сейчас в нём не было ничего к этому человеку кроме смутного отвращения и вполне объяснимой агрессии. Он не уважал его, но не за изуверские наклонности. Жестокость не порок, ибо боль — дань Слаанеш. Мур питал к этому человеку презрение за то, что человек этот своей порочности не просто не признавал, а вообще её не видел. Он был слеп.       Но в те минуты, в минуты сна, ему было бесконечно больно, он чувствовал себя ничтожным в глазах отца, которого почитал непогрешимым. Он умирал от стыда. Ему было даже не жаль матери, которая бросила его, сбежала от них. Теперь Мур понимал, собирая мельчайшие крупицы смысла, что она не сбежала. Она исчезла. Очень любопытно было докопаться до истины. Быть может, новая информация повстречается ему здесь, в этих туманных областях. Где-то его подсознание должно неизбежно слиться с подсознанием того парня, что, заполучив часть его тела, теперь смотрит на мир почти так же, как он.

***

      В темноте ничего не было видно, кроме довольно заурядных обшарпанных дверей, похожих на двери гаража или небольшого ангара. Над ними висела одинокая лампа с холодным белым светом. У самых дверей стоял часовой. Это был имперский гвардеец с крылатым черепом и королевской короной на кирасе — очень высокий сумрачного вида молодой мужчина. Глубокие рубцы от ожогов уродовали левую сторону его лица. У него не было левого глаза. На его месте оставался чёрный провал, сгусток темноты.       — Поставить что-то охранять одноглазого? — усмехнулся Мур. — Это по меньшей мере оригинально. О, или… давай-ка угадаю. Ты здесь, чтобы защитить меня от него.       Гвардеец скептически поднял бровь, взглянув на Мура, и тот, вдруг осененный догадкой, коснулся своего лица. На месте аугментической линзы в правой глазнице он обнаружил только пустоту. Но в этих пространствах он видел не физическим зрением, потому эта пропажа не слишком его насторожила. Он шагнул ближе, и стражник вытянул руку, твёрдо держа цепной меч, что самыми зубьями теперь едва не касался горла Мура.       — Сделаешь шаг — снесу голову с плеч, — проговорил гвардеец.       — Это уже не похоже на заботу, — хмыкнул Мур. — В чём причина такой суровой охраны?       — Этот человек опасен, — сказал гвардеец. — Войти туда значит погрузиться в тьму. Никому не нужно это — встречаться с таким глубоким нездоровьем. Его ересь — это зараза!       — Посмотри на меня, господин стражник! — Мур развёл руками и мрачно ухмыльнулся. — Я похож на того, кто боится безумия и «ереси»? Самый опасный человек в этом кошмаре — я.       Гвардеец опустил меч, но лицо его оставалось скорбным и непреклонным.       — Если у тебя осталась капля сочувствия, пропусти меня, — сказал Мур. — Я думаю, оно, сочувствие это, ещё есть. Иначе тебя бы здесь не было.       — Зачем ты так стремишься туда? — спросил гвардеец. В его голосе было почти страдание.       — Затем, что я хочу ему помочь.       Губы гвардейца дрогнули.       — Я всегда думал, что есть вещи похуже смерти, — сказал он. — Но… пока человек жив, он, по крайней мере, может одно — продолжать бой за свою душу, пока он жив, он имеет шанс. Своими собственными руками лишать себя этого шанса — это полное безумие. Если думаешь, что сможешь переубедить безумца…что ж! Пытайся!       Перед тем, как шагнуть в пахнувшую гарью темноту за порогом, Мур приостановился и спросил гвардейца-привратника:       — Скажи… кем был для тебя этот человек.       Гвардеец нахмурился, будто пытаясь вспомнить.       — Он… — проговорил он, — он был моим братом.

***

      Мур обнаружил себя в бетонном здании с тесными коридорами и небольшими комнатами. Быть может, когда-то оно было жилым, но сейчас пустовало. По углам лежал обгоревший хлам, и стены были черны от жирной копоти. В воздухе витали невесомые и неуловимые частицы гари — тонкие чёрные ворсинки. Сильно пахло прометиумом и чем-то… чем-то ещё. Когда-то я вдыхал нечто подобное, — подумал Мур. Совсем немного. Малые крупицы. Он вышел на улицу и окинул взглядом квартал серого города под серым небом, где всё говорило, что здесь не так давно шли бои. Под подошвами ботинок заскрипело стекло и битый пластик. Миллионы осколков устилали асфальт: крупные, мелкие, совсем пыль, сверкающие, как алмазы, как части расколотого кристалла. Сильный ветер загудел в пустом коридоре за спиной, поднял ворох лёгкого мусора и поволок его по улице. В мусоре этом внимательный Мур различил перья, много перьев… И снова странный аромат коснулся его, едва уловимый, но знакомый, ибо совсем небольшая кристаллическая крупица была и в нём самом. Когда-то он, в сравнении совсем слабый псайкер, был вынужден не без помощи наркотиков и приёмов оккультизма коснуться сложного искусства — колдовства. И он помнил его запах.       — Поверить не могу, — прошептал Мур, — что он мог достаться Великому Архитектору. О, нет, прости, Переплетающий, я добуду эту душу для моего прекрасного повелителя!       — Верно, — прозвучал голос, — верно — его коснулось пламя, и, будь уверен, оно пожрёт его! Когда он испустит последний вздох, я встречу его на пороге. И я заберу его душу, ты слышишь?!.. Ты зря сюда явился! Это моя добыча!       На обломках обвалившейся и обгоревшей стены на уровне третьего этажа стоял некто, прожигающий Мура пылающим взглядом. Волосы падали ему на глаза, и довольно молодое, почти юное лицо покрывали чёрные разводы копоти. То, что сперва показалось Муру чёрными одеждами на деле было его телом — оно было черно, как уголь, черны были и его искажённые руки, и только огромные тяжёлые и неповоротливые крылья за спиной отливали яркими цветами: синими и зелёными вспышками.       — Что ты такое?.. — удивлённо прошептал Мур не без интереса рассматривая это странное порождение Хаоса.       — Для тебя… — прорычало оно, — я смерть!..