Перекрёстки

      Мур не смог сдержать усмешки. О, нет, не в его привычках было недооценивать опасность тех существ — не важно, живых или мёртвых, — которых коснулся Хаос. Хаос — столь же велик, сколь непредсказуем. Но всё же пафос прозвучавших речей заставлял думать, что ему предстоит драка с каким-то дерзким ребёнком. И всё же… что же это создание из себя представляет?       — Откуда столько ненависти? — спросил Мур дружелюбно. Сперва он всегда пытался уболтать своих противников. Когда Слаанеш тебя поцеловала — любой встречный мог стать союзником, а уж вонзить ему когти под рёбра никогда не поздно.       — Оттуда, — прокричал парень, — что он!.. — Он судорожно втянул в себя воздух, и голос его дрогнул, срываясь, когда он продолжил: — он убил моего отца!       Он распахнул крылья, чудовищные в размахе, шагнул с края и, спланировав вниз, тяжело ступил на землю. Крылья проволоклись по асфальту, сгребая битое стекло, когда он попытался их сложить. Они явно не годились для полётов — были каким-то странным неудобным рудиментом. Мур осторожно начал обходить его по кругу. Боя не избежать. В левой когтистой руке существа был сжат меч — длинный и тяжёлый односторонне заточенный палаш, и его прямой клинок повинуясь странной логике этого мира прямо на глазах раскалился докрасна. От рук пошёл дым, кольца на пальцах раскалились до мягкого свечения.       — Я Фергюс Мур, Проповедник с «Вритрасуры», слуга лорда Линоса, — сказал Мур, уже не улыбаясь. Противник был опасен, и следовало проявить уважение. — Могу я узнать твоё имя?       Существо замерло, запрокинув голову, и, казалось, глубоко задумалось, прежде чем ответить.       — Дан, — сказало оно наконец, и изо рта у него полилась светящаяся жидкость, похожая на расплавленный металл.

***

      Мур, сделав несколько шагов назад, и не сводя с него взгляда, нетерпеливо сжал и разжал свои стальные когти на правой руке. Рука до середины плеча заменялась аугментикой, и его родные когти сменила боевая перчатка с бритвенно-острыми лезвиями. Даже в чужом подсознании он не был беззащитен, но прекрасно понимал, что ставки высоки — проиграв бой здесь, он мог стать призраком, лишиться самого себя… О, сколько ярости и боли в этом воспоминании! О чём же оно? Кем был этот мальчик, назвавшийся Даном?       Он без уловок пытался отсечь ему голову. Удары палаша были широкие, он весь раскрывался, нанося их. Крылья ему мешали, слишком тяжёлые, они лишним грузом давили на плечи, и это чувствовалось в сильных, но неуклюжих движениях. Мур ловкий, как змея, легко уходил от каждой атаки, пытаясь понять своего необычного противника. Вдруг Дан резко развернулся и хлестнул его крылом.       Мур успел заметить этот порыв ещё в зачатке, ещё в теле, оттого не ушёл в сторону, а напротив — подгадал и вцепился когтями. Сталь легко прошла сквозь массив оперения и погрузилась в плоть. Мур продолжал резать и разрывать её, рванул на себя и в сторону, и вдруг едва не вскрикнул от острой боли. Сверкающая кровь цвета расплавленного золота брызнула из-под синих перьев и запузырилась на коже предплечья. Мур отпрянул, стряхивая руки.       Ах, как это неудобно!.. Ранить его опасно. Неужели придётся просто придушить? Дан держал меч в левой руке и рубил с плеча по широкой дуге. В какой-то момент Мур поймал лезвие, не боясь повредить протез, и другой рукой хватил по чужому запястью. Дан выронил своё тяжёлое оружие. Мур не отпускал его, продолжая сжимать запястье, и начал наносить удары в лицо тяжёлым кулаком, раз за разом. На металле протезированной руки оставалась его странная горящая кровь. Застывая воском, она падала на землю и превращалась в тонкие мерцающие лепестки.       Избивая его, почти беззащитного, в какой-то миг Мур почувствовал сострадание, но не жалость. Развитая эмпатия никогда не мешала ему быть жестоким.       Вдруг, улучив момент, Дан всё-таки ударил его в ответ крылом, вскочил, когда Мур отпрянул, и с яростным криком повалил его, прижав к земле всем весом. Его горящая рука метнулась к лицу, обожгла прикосновением когтей… И пала темнота. Дан погрузил когти в единственный глаз Мура.       — Всё повторяется, — услышал Мур ликующий шёпот, — Тогда я выжег ублюдку, убившему моего папу, его чёртовы глаза, но не успел выжечь сердце!.. Но в этот раз я завершу начатое!       — Удивляюсь, как такое глупое существо, — прорычал Мур, скаля зубы в усмешке, — могло прельстить Бога тайных знаний!..       — Все мы — фигуры на шахматной доске, и я мирюсь с ролью пешки!.. Пешка тебя ослепила! Теперь ты в моих руках! Выкуси, ты… — он запнулся, не в силах подобрать достаточно убийственного оскорбления. О поклонниках Слаанеш он явно знал только понаслышке. — …ты, сутенёрская рожа!       Мур расхохотался.       — Я бы и о тебе мог позаботиться, — сказал он. — Что скажешь, малыш? Кажется, ты тосковал о папочке?       В ответ он услышал нечленораздельный рёв.       — Заткнись!!! Заткнись, не смей говорить о моём отце!       Мур ударил аугментической рукой и понял, что попал точно в челюсть. Этим ударом он сбил с себя тяжёлое тело. Молниеносно Мур вскочил на ноги.       Дан тлел изнутри, и крылья его издавали непрестанный шелест. Муру не нужно было видеть его, чтобы отыскать.       — О, малыш, — прорычал он, — я тебя чую!.. Несмотря на обострённые инстинкты, в выигрышном положении он не был, и отпускать Дана от себя было никак нельзя. Мур бросился на него со скоростью хищника и повалил. С беспощадной силой он отклонил в сторону одно из массивных крыльев и обхватил Дана сгибом локтя за горло. Тот забился, как пойманная птица, и захрипел, но хватка Мура была крепка.       — Бесполезно, — прошептал он.       — Что ты пытаешься сделать?! Если ты дашь ему волю, ты выпустишь чудовище! Этот человек опасен — он болен, он вообще не заслуживает права жить среди нормальных людей!.. Ты не понимаешь!..       — Тише, тише мальчик… — Мур сдавил его горло сильнее. Под руками чужое тело горело, он слышал странное потрескивание, как в тлеющем костре.       — За что?!.. Я всего лишь хотел защитить своего папочку!..       — О, понимаю, — сказал Мур. — Папочка всегда говорил тебе, что делать, но вдруг наступила неприятная свобода, с которой ты не знаешь, как быть? Теперь никто не хвалит тебя и не ругает? Теперь ты не знаешь, какой ты настоящий, не знаешь даже того, существуешь ли ты, не так ли? Я тебе скажу. — Он прижался к чужой горячей коже и прошептал на ухо. — Хаос приемлет всех, для него нет детей «плохих» и «хороших». Для Хаоса каждый уникален и каждый прекрасен. Ты — прекрасен, дитя.       Он на миг ослабил хватку и одним сильным движением свернул своей жертве шею. Удара тела о землю он не услышал, только частицы горячего пепла осели на лицо.

***

      Нейлс подбросил полено в очаг и искры, взметнувшись, опустились ему на лицо, и он на краткую долю секунды ощутил их жар. Здесь люди не мыслили существования без живого огня, а вот Нейлс не так уж часто взаимодействовал с ним. В уме проплыли смутные воспоминания о костре, зажжённом в бочке, о каких-то посиделках… Потом он отчётливо вспомнил, как в двадцатилетнем возрасте на втором годе службы получил ожоги, сделавшие его бесполезным инвалидом, и невольно нахмурился. Всё это было в прошлой жизни.       Он провёл рукой по запястью и предплечью, по гладкой светлой коже. Ни следа. Ни багровой и стянутой рубцовой ткани, что осталась на месте ожогов, ни уродливых шрамов, которые «украсили» руку после того, как он вскрыл себе вены, чтобы прекратить пытку — нескончаемую тьму. В тот день его спас чей-то форменный ремень, наложенный в качестве жгута, а в последствии — протекция высоких армейских чинов, уберёгшая от казни за эту безобразную попытку и обеспечившая его аугментическими имплантами. Он был ценен. Его всегда спасали за то, что он был ценен.       Теперь, в этой новой жизни его исцеляли демоны. Кожа чиста. Новые глаза. И даже память, память тоже теперь как очищенный носитель информации — ничего лишнего. Он попытался, но не смог вспомнить имени того парня, что искалечил его, но это нисколько не огорчило. Раньше, даже когда помнил, он называл его только предателем. Они были предателями — люди, предавшиеся Губительным Силам, развязавшие на родной планете войну. Теперь у него язык не повернулся бы произнести это слово, но мук совести в отношении собственной ереси он не чувствовал. Нейлс улыбнулся. Может быть, не всегда забвение — это зло?       В очаге на жарких углях догорали тонкие птичьи косточки. После ужина он бросил остатки в огонь, чтобы не приманивать запахом разную дикую живность, и усердно перемыл посуду. Ведение повседневных бытовых дел его успокаивало, помогало подавить тревожность, вокруг которой, как вокруг ядра, выросло всё его мироощущение. Только аффект даст выход замороженным эмоциям. Только бой даст проявить свою страсть. Если покой длится слишком долго, значит вот-вот что-то случится. На тебя охотятся. Обернись!       Нейлс медленно вдохнул и выдохнул. Всё в порядке. Огонь мирно гудит в очаге, и никакой опасности нет. И ему легко удалось вернуть ощущение покоя. С каждым разом всё легче и легче, словно каждый новый день в мире, где приходилось самому заботиться о себе, делал его новым человеком. Сегодня он успешно охотился на птицу, потому что тот человек, которого в уме он называл Проповедником, научил его во сне, и рука его не дрогнула. Взводил тетиву поясным крюком он уже так же машинально, как менял батарею лазгана или вкладывал патрон в патронник. Он начал понимать поведение разных видов живых существ, что обитали в биотопах, подобных этому лесу. Лёгкий болт сбил куропатку в полёте, ранив крыло. Нейлс догнал её и свернул ей шею. Когда он принёс добычу в домик, ощипал и выпотрошил, мысли его всё ещё были полны воспоминаниями об охоте в ночных грёзах, о похожей лесной чаще, о человеке, с которым он сидел у костра, непринуждённо болтал о чём-то и готовил убитую птицу, о человеке, с которым он был счастлив…       Вот, что имела ввиду Энио о вранье себе. Только теперь он смог понять, насколько нездоровыми были его отношения с отцом. Отец был его врагом. А он даже и представить не мог, что может быть иначе.       Если подумать, только здесь, когда пришла нужда охотиться ради пропитания, он впервые убил живое существо не с ненавистью, а с уважением. Он не чувствовал привычного удовольствия и удовлетворения, как от убийства людей или космодесантников. Охота — это всего лишь рутина, совсем другое… И как же приятно оказалось готовить еду на огне для самого себя! Нейлс взял со стола маленькую цветущую веточку душистой травы. С ней, да ещё с несколькими пряностями он мариновал сегодня дичь, томил в жаровне под крышкой вместе с привычным картофелем и пока непривычными корнеплодами, и она — жирная и сочная — получилась такой вкусной, что он не мог припомнить, когда раньше получал такое наслаждение от вкуса еды. Определённо, ему нравилось готовить.       Он всегда питал тягу к сложным ритуальным действиям, требующим подготовки и времени. Раньше особой его страстью, помимо одержимости оружием, было приготовление рекафа, которому он предался в тот короткий промежуток времени с момента расформирования полка и до нового призыва. Хорошо сварить рекаф — это искусство, требующее как интуиции, так и тонкого расчёта. Знать свой гейзерный чайник нужно так же хорошо, как свою винтовку, а насыпать необходимое количество порошка, до грамма, так же важно, как соблюсти соотношение частей в собственными руками изготовленном патроне. Да. Двух вещей ему не хватало в новой жизни: горького и терпкого аромата рекафа и запаха пороха.