Перекрёстки

      Он уснул и видел сон.       Сперва, когда увидел знакомые очертания деревьев на фоне розоватого закатного неба, он испытал предвкушение новой встречи с отцом, которого у него никогда не было. Что они будут делать сегодня? Пойдут ли на охоту с ночёвкой по дальней тропе? Но тут чужие эмоции затопили его осознание, как полноводная река, и его потащило течением. И вода, что омывала его сердце, была холодной.       Тело отзывалось болью. Накануне он собственными руками переколол несколько сот килограммов драгоценной кедровой древесины, выполняя свою обязанность, свой последний долг. Костёр догорел. Ароматный дым ещё стелился лентами по оврагам и вдоль берега реки, где в таком же праздно-подавленном состоянии слонялись члены дружины и домочадцы. Во дворе готовили обед и выносили столы. Сегодня мать устроит ему такую тризну, какую будут помнить долго… Его будут помнить долго.       Он нашёл её взглядом, отлепился от опорного столба веранды и подбрёл ближе, едва переставляя ноги, как раненая собака. Её маленькая фигурка посреди обширного двора казалась такой одинокой, как бутон цветка, выроненный из букета и забытый. Мать была одета во вдовьи одежды, разрывающие ему сердце, — ещё одно беспощадное напоминание, что теперь ничего не будет, как раньше, — во всё блёкло-розовое, и с многими нитями жемчуга: и в медно-рыжих косах, и на груди, и на лице, что символизировало слёзы. Но она не плакала. Мать обратила к нему свои большие светло-серые глаза, спокойные, как озёра в штиль, когда он обнял её за плечи.       — Мам… — сказал он, — мама…       И тут слёзы покатились градом. Он даже удивился тому, как внезапно его лицо стало совсем мокрым.       — Ох, Фергюс, — проговорила она. — Почему ты плачешь?       Ей приходилось немного задирать голову рядом со своим рослым сыном. Она смотрела вопросительно, и в глазах, кроме очевидной скорби, было что-то ещё, что он пока не мог понять.       — Уж кого-кого, — сказала мать, — а тебя сложно заподозрить в маловерии. Не нужно убиваться по нему! Он оставил нас ради несоизмеримо лучшей доли, не правда ли? Он продолжит выполнять своё предназначение. — Она улыбнулась. — Было бы эгоистично сетовать на него.       — Я понимаю, — сдавленно проговорил он. В груди у него болело. — Но… я даже не успел… — Он не смог сказать, чего же он не успел.       Снова отец сражался с врагами Слаанеш, а его не оказалось рядом. Чувствовал ли он теперь вину, за то, что не смог спасти его от смертельной раны? Едва ли. Он никогда не страдал болезненным самомнением и не был склонен считать, что может влиять на судьбы людей, особенно таких великих людей, каким был его достопочтенный отец. Он не успел попрощаться? Сказать последний раз, как сильно любил его? О, отец знал это. Они говорили это друг другу едва ли не каждую неделю, и, что немаловажно, тысячи раз доказывали это делом.       — Теперь главенство переходит к тебе, Фергюс, — сказала мать.       — Только оттого, что я — сын Нолана Мура, меня не станут больше уважать, мама. Да я и не хочу этого.       — Им придётся, — В голосе её просквозили холодные ноты. — Скоро в твоей жизни наступят перемены, куда более значительные, чем эта утрата.       — Что за перемены, мама? — просил он без тревоги, но с любопытством, что шевельнулось под гнётом горя в его несколько онемевшем уме.       Она подняла свои замершие, всегда немного безумные глаза к небу и сказала, не глядя на него:       — Узнаешь, когда придёт время. Не сердись. Это случится скорее, чем думаешь… Потеря близкого человека — это меньшее из зол, и она учит нас не привязываться. Я всегда знала, что он уйдёт рано или поздно, но, у меня по крайней мере оставался бы ты…       — Я всё ещё с тобой, — рассеяно ответил он, снова обнимая хрупкое девичье плечо матери.       — Да, — сказала она.

***

      Как и предполагалось, все, кто не был сегодня в дозоре, здорово перепились с горя. Он, понадеявшись на ответственных старшин, ушёл со двора, чтобы немного проветрить голову. Солнце садилось, свежий летний день перетекал в прекрасный тёплый вечер. Всё вокруг звенело от беспричинного счастья и полнилось мирным покоем. Может быть оттого, что те области эмпирей, куда ушёл достойный слуга Хаоса, стали сегодня чуть ближе.       Странно… Первый шок утраты, который был подобен погружению в ледяную воду, отпустил. Отпустила ломящая боль в сердце — растаяла. И на её месте он обнаружит только благодарность за все прожитые вместе года. Любовь и благодарность. Полосу травостоя между лесом и маковыми полями недавно покосили, и сено уже начали складывать в скирды. Он упал в мягкий ворох травы. По розовому небу плыли золотые облака, такие красивые!..       Его покой нарушили шаги. Двое целенаправленно приближались к нему, тихо переговариваясь. Он лениво повернул голову и примял рукой пучок травы и ромашек. Это были Купер — парень годов на пять его постарше, и Урса — молодая женщина, о которой никто не знал, сколько ей лет, но никто и не спрашивал, опасаясь её пронзительного твёрдого взгляда и насмешливых манер. Оба были дружинниками отца.       — Эй, Фергюс, — сказал Купер. — Ты не был за столом, когда поминали дядю Нолана. Старшие тебя хватились…       — Ой да и наплевать!.. — Урса плюхнулась в сено рядом и потянулась всем своим долговязым поджарым телом. — Ещё ни разу размазывание соплей по физиономии и застольное нытьё не помогло мертвеца вернуть обратно! — Она перекатилась к сумке, которую Купер опустил на землю. — Совсем другое дело, что ты ни крошки не съел со вчерашнего вечера. Мы тебе поесть принесли.       — Как-то не хочется.       — Брось! — Купер присел на корточки и закурил. — Нельзя морить себя голодом. От этого самочувствие только хуже.       Урса вынула на свет бутерброды, завёрнутые в фольгу, контейнер со слегка обгоревшей печёной картошкой и горстью соли на дне, и полуторалитровую пластиковую бутылку пива. Она открыла слегка взболтанное по пути пиво, и пена с шипением обильно полилась на траву.       — Во славу Неделимого! — пробормотали все трое в разнобой.       — Во славу Принца! — Он взял помятую бутылку и сделал большой глоток.       Пиво было холодным, не слишком горьким, но очень охмелённым. Аромат хмеля смешался с запахами подвяленных на солнце трав и прохладой, что уже медленно тянулась со стороны лесных оврагов. Он вздохнул, но не с болью, а как бы выдохнув её, её последние ледяные кристаллики… И вдруг он испытал странное чувство, почти испугавшее его в первое мгновение. Это было облегчение. Осознание свободы, будто та любовь, которую он питал к своему лучшему другу, к своему прекрасному отцу, обвивала его, как какими-то ремнями… Теперь, когда он пережил самое страшное, что только мог вообразить и не умер сам, ему ничего не было страшно. Отрекшись от горя утраты, он потерял последнюю привязанность, последнее, что делало его несвободным. Ему было хорошо. Хорошо вне зависимости от того, был ли отец сейчас рядом. Есть и другие люди. Те, кто всегда о нём позаботятся. И те, к кому он сам теперь должен проявить больше заботы.       — Спасибо, ребята, — сказал он, и начал есть.       Дальше вечер стал несколько смутным, однако завершение оказалось ярким, как вспышка.       Перекусив, он вернул себе бодрость, а алкоголь в пиве настроил его спутников на игривый лад. Он и раньше замечал, что Купер и Урса в стычках с отрядами из враждебных поселений стремятся встать спина к спине, но несколько удивился, когда, обернувшись, обнаружил Урсу уже без топа. Её небольшая грудь с тёмными сосками цвета молочного шоколада была удивительно белой по сравнению с загорелыми плечами. Урса усмехнулась, и в таких же зелёных, как скошенная трава глазах блеснули искры. Она достала из кармана брюк маленькую очень потёртую пластиковую коробочку.       — У меня ещё остались те весёлые таблетки, что дарила тётя Куинн на день рождения, — сказала она. — Хочешь одну, Фергюс?       — Стимуляторы и алкоголь, — усмехнулся он. — «Отличная» идея.       — Брось, они не годятся для боя. От них просто бывает весело и хочется трахаться.       — Ох, нам бы в деревню настоящих лекарств, а не этой ерунды… — проворчал Купер, пока не подозревая, какие пророческие слова провидение вложило в его речи. — Вот, кто знает, может, наши великие хозяева вовсе забыли про Старую крепость в лесу? Говорят, уже шестнадцать лет прошло — срок не малый.       Впрочем, он взял таблетку. Урса тоже положила одну на язык, и вот её зелёные глаза снова очень близко, хоть крапинки пересчитывай.       — Возьми, Фергюс, — прошептала она, и на её языке он ощутил жжение. А потом, потом он помнил себя, стоявшим на самом краю поля, полыхавшего алым, с тяжело вздымающейся грудью. Со смесью страха и восхищения он смотрел на какое-то существо, живое существо, похожее на женщину. Урса, заворожённая этой странной встречей, сидела в сене совсем обнажённая. Купер медленно подошёл и мягко потянул его за руку, пытаясь увести.       — Не смотри ей в глаза, — прошептал он. — Зря мы решили вмазаться в такой день!.. Мы слишком близко к варпу.       — Постой, — он так же осторожно от него отмахивался, не в силах отвести глаз от удивительной красоты странной пришелицы.       Она стояла в алых маках и наблюдала, мягко улыбаясь. Её кожа была нежно-розовой, а волосы и какая-та зыбкая одежда — белыми. Рога — кажется, четыре, — вразнобой закрученные, лежали над жемчужными волосами, как корона.       — Я слышала о вашей утрате, Фергюс, — проговорила она вдруг, и его продрала дрожь острого наслаждения от звука её голоса. Она, прикрыв глаза, прикусила нижнюю губу. — О, мой Принц, твоя боль и скорбь — такие милые, даже сердце трепещет! Однако, какое совпадение! — сегодня ты получишь больше, чем потерял.       — О чём ты?       Он сделал шаг, чтобы войти в маки, и она тоже шагнула навстречу. Вдруг он понял, какая она огромная — она была выше его больше, чем на голову, и её руки… что это? Свет блуждал по острым саблевидным выростам, по поверхности чего-то похожего на перламутровую раковину.       — О, нет, не стоит!.. — Купер более настойчиво потянул его назад, стоя за спиной, но тут что-то привлекло их обоих.       Движение на темнеющем небе. Над холмами и в просвете лиловых облаков, от горизонта к зениту стремительно двигалась яркая звезда. Что-то проходило по низкой орбите.       — Смотри! — прошептал он. — Это что такое?       — Это «Вритрасура», — с улыбкой ответила ему женщина и вдруг пропала, будто её не было, только ветер качал тяжёлые зелёные коробочки.       — «Вритрасура»! — прошептал Купер со смесью благоговения и ужаса. — Фергюс!.. Это Дети Императора!