Одна ночь до утра

Никогда еще лестницы и переходы не казались графу такими долгими. Дома все просто — коридор, коридор и ещё один коридор. А тут — каблуки все стучат и стучат по ступеням, а взгляд намертво прикован или все же скользит от белых чулок, мелькающих в такт сиреневым туфелькам, к складкам поднятого платья и полу-распущенной шнуровке на худой бледной спине. Почему платье не падает, что его держит? Думает граф и сам улыбается своим мыслям и проклинает так не к месту начавшийся снегопад. Снегопад? Ну по чешским меркам, конечно же, снегопад. Он уронил Маску в сиреневом платье на песок прямо там, у античной статуи то ли Афродиты, то ли Деметры, то ли Психеи, то ли просто обнажённой красавицы и старался поскорее добраться до такого же холодного мраморного тела новой знакомой. Знакомой? Он даже имени не спросил. Впрочем, зачем имя, если маску снять ему все равно не позволили. Поцелуй ее был жаден, она впивалась в его губы так, что он чувствовал привкус собственной крови. Ее руки цепко накрутили его чёрные пряди на свои белые перчатки и все тянули и тянули их к себе, хотя граф уже бы и не мог оторвать себя от нее, потому что тело спокойное весь вечер вдруг здесь, в саду ответило на ее призыв. Его руки скользили по мраморным плечам, то и дело ныряя в вырез, но обшитая бисером резинка лифа была слишком тугой, и его ловкие пальцы занялись шнуровкой, затем вновь скользнули туда, куда так не к месту и без желания графа стремился проникнуть взгляд во время вальса. Маска стала извиваться как змея, чтобы скинуть с себя тесное платье. Граф перекатился на спину, решив, что будет как-то не по-мужски укладывать даму на песок, ещё немного влажный после давнишнего снегопада. Его руки скользнули под материю, и граф насчитал по меньшей мере три подъюбника и жёсткую сетку. Пальцы уже ловко ухватили одну из подвязок чулка, чтобы отправить его в свободное падение, и тут Маска отпустила его губы, вскинула голову и выставила вперёд ладонь, чтобы поймать на нее снежинку. Одну. Вторую. Третью. Граф был уверен, что если бы видел ее глаза сквозь узкие щелки, они бы по-детски радостно смеялись. - Не тают. Они не тают, - шептала Маска зачарованно и вдруг осторожно слизала белых мушек с ладони, плотоядно как полакомившийся вареньем малыш облизала губы, и граф рванул ее на себя, чтобы поймать в плен ее язык, и окончательно перенять инициативу, а то пока получается, что это она его соблазнила. Глупость, честное слово... Но она резко отстранилась. И граф опешил — в очередной раз забыв, что перед ним не живая девушка, а обладающая вампирской силой соблазнительница. Она вскочила на ноги, подобрала юбки и бросилась бежать по дорожке. Это ещё что за игра? Граф сорвал с руки статуи свою маску и бросился следом. - Быстрее, Скарамуш! Мы же промокнем! Так она не убегает? Это радует, но куда она бежит по тёмной аллее, вглубь сада... Она заворачивает за флигель и дёргает рукой дверь, которая со скрипом поддаётся, и они начинают взбираться вверх по какой-то тёмной узкой лестнице. Один переход. Другой. Ещё одна лестница. Череда комнат. Снова ступени вверх. Да эта девочка тут все знает, и похоже не первый раз укрывается от снегопада. Впрочем, по ее поведению другого и не следовало ожидать. И что это кольнуло вдруг? Решил почувствовать себя юношей, охмуряющим в саду неопытную дурёху? Это было, только давно, пусть и картина живо встанет перед глазами, если опустить веки... Правда, тогда было лето, а сейчас зима... На ее худой спине — как же у них у всех выдаются лопатки, особенно, когда они оттягивают их назад для лучшей осанки — блестят снежинки, а не капельки пота, которые можно было бы слизать языком... Даже если он весь превратится в слух, он не услышит учащённого сердцебиения — она мертва, как и он, и так же как и он она расчётливая охотница, и сейчас она охотится за удовольствием, и он обязан дать его ей, ведь он прекрасно понимал, зачем она пригласила его на прогулку в сад, и согласился разделить с ней эту ночь. - Вы ещё не передумали, Скарамуш? Чертовка читает мысли. Возьми же себя в руки, не весь же век охмурять живых. С мёртвой тоже может быть весело. Особенно, если получится доказать ей, что ты лучше предшественников. Герберт вон забавляется в женском платье, ради которого он притащился на маскарад, так что и отцу не следует скучать. Она толкает дверь очередной комнаты, и граф понимает, что путешествие по особняку барона Ульриха подошло к концу, и на пару часов из ждёт тихая гавань в виде огромной постели, застеленной пурпурным покрывалом, которое Маска медленно стягивает с лёгкой улыбкой на устах и бросает к ногам графа. Тот быстро переступает его, скидывает плащ и... Ждёт. Ну-с, мадам, сделай первый шаг ко мне во мрак или на тебя только свежий морозный воздух действует возбуждающе? Его губы искривляются в подобие улыбки, ее же - плотно смыкаются, и она начинает нервно дёргать плечами, отчего лиф платья, который она поддерживала от падения прижатыми к телу локтями, ходит ходуном. Куда же подевалась львица? Она превратилась в овечку? Ах, если бы не эта чертова маска. Он был бы уверен, что в ее глазах испуг, будто для нее все это в первый раз. А вдруг? Мысль мелькает, но очень быстро и граф начинает улыбаться ещё шире. Даже если и так, он никогда не поймёт, потому что крови у мёртвой не будет... И все же перемена в ней забавна, а просто так вампирши не стушёвываются. Он протягивает вперёд обе руки и завладевает ее тонкими пальцами, все ещё спрятанными в белые перчатки. Руки распрямляются, и платье мягко скользит по изгибам ее тонкого тела и падает к ногам. Она переступает через него и делает шаг на встречу к графу, но тот не отпускает ее рук, и Маске приходится развести их в стороны, что чуть выше приподнимает и так хорошо очертанные округлые груди, готовые принять ласку его холодных губ, но граф медлит. Он отпускает одну руку и аккуратно стягивает с нее перчатку, обнажая длинные розовые ногти. Он опускается на одно колено и аккуратно целует тонкие пальцы один за другим, затем медленно переворачивает ладонью кверху и касается кончикам языка образовавшуюся воронку — ему кажется, что он тоже чувствует на губах снежинки. Другой рукой он высвобождает вторую пятерню острых ноготков и укладывает их ей на грудь, а сам спускается пальцами ниже, очертив круг вокруг впалого пупка и дальше, заметив как вжался ее и так впалый живот, когда он коснулся серых завитков. Она пытается отстраниться, но вторая рука тот час ложится ей на низ спины и притягивает хрупкое тело к груди графа. Девочку обратили давно, - проносится в голове графа, - и она смущается своей неполной наготы, модной среди нынешних модниц, не понимая, что сохранила первозданный шарм — по крайней мере для такого старика, как он, ведь где-то там, на задворках нестираемой памяти он и сейчас ласкает не это мраморное хрупкое тело, а другое, розовое, трепещущее под его первой лаской, с человеческим притягательным запахом... Чем же пахнет царица этой пражской ночи? Граф шумно втягивает ноздрями воздух и улавливает какой-то смутно-знакомый аромат... Ну, конечно, лаванда, виконтовская лаванда... Не оригинально, но пусть это будет единственное упущение этой маскарадной ночи. Раз он не может поцеловать ей глаза, то... Он резко кидает тело на белоснежные простыни и ложится рядом, подперев голову согнутой рукой, а свободной скользит по изгибам мраморно-холодного тело, такого еще по-детски округло-угловатого, создающего в воздухе химеру первой ласки. Для него одного? Или все мужчины с ней так себя чувствуют? Ни на балу, ни в саду он не заметил, как молодо ее тело. Только сейчас, когда на ней лишь одни чулки, с которыми он умело расправляется одной рукой — он понимает, что ей при обращении было шестнадцать, не больше... Это юное свежее тело иногда снится ему по ночам, он ищет его во всех живых девушках и не находит вот уже долгие триста лет. Память... память — жуткий враг вампира, и быть может хорошо, что на ее лице чёрная маска, и он может обмануть время и бренность жизни и неумолимый тлен и представить на миг, что это она, только на этот раз это будет не стон смерти, а стон блаженства, который он не услышал триста лет тому назад в тихий, не предвещавший беды, июльский вечер. Он откидывает в сторону второй чулок и берет в руки ее маленькую ногу, перебирая пальцы, один за другим. Она резким движение вырывает у него ногу, садится, обхватывает колени руками и смотрит вдаль, мимо графа. Он проводит пальцем вдоль спины, и ее тело непроизвольно выгибается. Он не знает, принимает ли она его извинения, но так трудно контролировать бегущие бурным потоком воспоминаний мысли. - Для меня это впервые, я все больше общаюсь с живыми девушками, - говорит он тихо. - Я все забываю, что вы читаете мои мысли. Вы спрятали свои глаза, чтобы я не смог прочесть ваши... Уверен, вы тоже сравниваете меня с кем-нибудь, так ведь? Не думаю, что вы просто так выбрала меня для этой ночи. Я чувствовал, как вы смотрели на меня, когда я снял маску в саду... Я похож на того, кто обратил вас? Вы таите на него обиду? Маска резко оборачивается к графу, рука которого гладит ее плечи, и вновь, как в саду, грубо и жадно впивается ему в губы, и он чувствует ее острые клыки на своем языке, и еле слышно с трудом произносит: - Можете не отвечать. Или все же думает, что произносит. Быть снизу во всех отношениях достаточно ново — впрочем, это лучше, чем женское платье... Ее тонкие пальцы быстро справляются с его брошью, и та со звоном приземляется на пол, а граф пытается уловить, сколько было звонков — придётся ли ползать по полу в поисках камней. О, можно выдохнуть, потому что Маска отпускает его губы, свешивается с кровати и поднимает брошь, сдувает с нее пыль и засовывает в нагрудный карман графа. - Благодарю, - успевает сказать граф, пока голос не перехватывает от выдергивания с шеи шарфа. Следом идут пуговицы, но она аккуратна, следит чтобы ни одна не отлетела. Он приподнимается, чтобы стянуть себя одновременно камзол и сорочку. Ее руки скользят по его мраморной груди быстро, не задерживаясь нигде, но граф перехватывает их у точки назначения, подносит к губам и целует по очереди. - Ещё рано. Она согласно кивает, пытается отыскать в рассыпанных по подушке волосах мочку его уха, но граф улучает момент, перехватывает ее тело и перекидывает на подушку, прижимая к пуховой перине ее упирающиеся коленки. - Простите, милая Маска, - говорит граф своим бархатным голосом. - Но я привык быть сверху. Она делает пару яростных, но бесполезных попыток скинуть графа. Он лишь улыбается, и его рука коварно тянется к перьям. Мраморное тело замирает на миг, и рот приоткрывается в мольбе: - Не надо... Граф опускает руку, поправляет съехавшую немного на бок чёрную маску и аккуратно целует все ещё приоткрытые губы, затем спускается ниже к шее и ловит себя на жутком желании впиться в нее клыками. Он даже обхватывает спокойную вену зубами и прикусывает кожу. Рука Маски мягко опускается ему на шею и гладит его нежно, совсем нежно, без привычного неистовства. Граф замирает на миг, опускает голову ей на грудь, и чужое имя готово сорваться с его уст, но он вовремя спохватывается и опускает свои руки на ее груди и ловит губами манящий маяк открытого принятия его ласк. Его рука скользит ниже, забирается в кудри, и ему на миг кажется, что он ощущает живое тепло, манящее своей тайной. Она вся подаётся к нему, ища губами его губы. Теперь они оба нежны друг с другом, оставив в стороне странное противоборство. Теперь он не останавливает ее руки, пытающиеся справиться с его ремнём, даже помогает ей. Она тянется за ним, не выпуская его губ, пока он скидывает с себя последнюю одежду. Теперь они две античные статуи — прекрасные, холодные и свободные от все предрассудков. Нет, на ней все ещё есть маска, но она графа теперь не интересует, он утопает в ее мягком плече, ощущает на своей спине замок ее ног и понимает, что долго они ждать не смогут, но он как награду за триста лет мучений ждёт ее крика. Она не сдерживает себя, но это все не то, не то, не то... Ведь крик блаженства должен быть намного сильнее последнего стона умирающей в его объятьях девушки. Он вдавливает ее голову в подушку глубоким поцелуям, надеясь проникнуть взглядом через прорези на ее маске, но все бесполезно... Он выпускает ее губы, он держит в замке ее руку, он напрягает свой слух, он отрывает ее от подушки, с неимоверной силой прижимая к себе. Она судорожно вцепляется ногтями в его плечи, потом с лёгким стоном падает на подушку и остаётся недвижима. Граф откидывает с лица волосы и с нескрываемым интересом смотрит на нее секунду, две, пять, тридцать, минуту... Она не шевелится. Он поднимает ее руку, но та безвольно падает вдоль ее тела. - Она спит, - в слух произносит граф и начинает смеяться. Смеяться дико, слишком дико, потом замирает на миг, смотрит на ее приоткрытые губы, осторожно касается пальцами перьев, тянет их вверх, и чёрная маска, украшенная бисером, поднимается на лоб спящей вампирши. И тогда граф понимает, что такое настоящий стон, только вырвался он из груди самого графа...