Одна ночь до утра

С ума сошли мы от любовных ласк, для нас обоих это было в первый раз... Вот уже триста лет граф фон Кролок повторяет эти слова как заклятие, падая ничком на чужие могильные плиты старого кладбища в тёмном фамильном замке конца тринадцатого века, камни которого уже шесть веков молча внемлят человеческому горю. Он одинок, холоден и безжалостен к своим жертвам. Лишь одно существо с длинными белокурыми локонами, с хрупкими плечами и бешено бьющемся сердцем оставалось в его объятьях в безопасности, и имя этому человеческому ребёнку было — Герберт фон Кролок. Триста лет тому назад... Его маленький мальчик ещё не готов принять тёмный дар отца, он ещё наслаждается лучами дневного светила в замке, который уже укрыла своим крылом вечная ночь. Холодная промозглая ночь иногда подобно вспышкам молнии прорезается искренним детским смехом, который стушёвывается под раскатами нечеловеческого смеха преображённого графа. Близость сына невыносима, граф бежит от нее в страхе. Закрывается своим огромным плащом и в темноте ищет того, кто примет его молитву и даст силы выстоять и не пустить в ход клыки, не пронзить ими это бледную тёплую кожу, под которой так неистово бьётся молодая жизнь. Но этот некто безмолвствует, его лик покоен и бесстрастен — он не примет страждущего в тёмном плаще, с каплями человеческой крови на острых клыках, а многочисленные химеры, украшающие древние стены смеются над горем проклятого, раскрывая ему на встречу такие же страшные пасти, как и у него самого. И он бежит из замка, поселяясь в небольшом доме под Будапештом. На время, не на всегда. Он вернётся, когда его белокурый ангел будет готов упасть в смертоносные объятья отца. Ночи сменяются ночами. Луна в ужасе трепещет за тучами. На городских кладбищах появляются свежие могилы. Еловые ветви с гулким стуком отчаяния падают на последний приют дев в белых платьях несостоявшихся невест. Он тёмной ночи порождение, полночный правит бал... А они все одинаково невинны, глупы и влюблены в порождение тьмы. Они все не ведают опасности до последнего мгновения. Он оттягивает последний миг, любуясь своим блюдом — огромными глазами с порхающими ресницами, пухлыми губами, хрупкими плечами, тонкими руками... Только все это не вызывает никакого желания, лишь одно манит, то что бешено пульсирует у них на шее, и только тёплый, обжигающий мёртвое холодное тело поток готов дать наслаждение, унести вдаль от могильного холода — на миг, краткий миг, но он будет ловить этот краткий миг каждую ночь как ненасытный любовник. Плотские наслаждения уже не манят, желания нет — теперь при взгляде на аппетитную женскую плоть вырастают только клыки. Тот вечер не предвещал ничего хорошего. Луна вновь не провожала высокую фигуру в чёрном плаще. Он идёт медленно, словно потерявший возлюбленную любовник, которому некуда больше спешить. Он оттягивает минуты наслаждения. Он знает, что одного взгляда на толпу танцующих ему будет достаточно, чтобы выбрать жертву и выманить в сад и получить желаемое, а потом будет догорать пламенем утолённой на мгновение страсти тёмная и нескончаемая венгерская ночь без начала и конца, как и его бренно начавшееся существование в образе демона. Он как всегда приходит в числе последних, чтобы избежать встречи с хозяевами, он не ищет их среди толпы гостей, чтобы поклониться, он молча проходит к стене и стоит, взглядом хищника провожая оголённые шеи с манящими завитками волос, скрывающих его святую святых. Как всегда, он нервно вздрагивает, когда очередной белокурый локон проплывает мимо, передёргивает немного угловатыми плечами так же детски-игриво, машинально, будто бы от холода. Совсем как его мальчик, тоскующий в тёмном трансильванском замке. В этот раз он вздрагивает сильнее, потому что под его тёмным пристальным взглядом плечи замирают, локоны отлетают в сторону, шея поворачивается, и граф тонет в огромных голубых глазах... О, Боже, непроизвольно шепчет граф, это невозможно... Невозможно быть настолько похожей на его мальчика, невозможно... Он удерживает этот любимый, манящий взгляд, ноги сами несут его к ней, и он замирает в низком поклоне, моля о принятии его приглашения на танец. Она протягивает ему левую руку, приседает в реверансе, и больше он не слышит ничего — ни музыки, ни шаркающих туфель по стёртому паркету, ни шелеста платьев, ни даже биения ее сердца... Он слышит стук своего навечно остановившегося несколько лет назад сердца — не может быть, такое невозможно, из объятий смерти ещё никто не возвращался. Это ее первый бал, и он станет ее последним. Граф знает это, и от того не желает остановить танец, нарушая все приличия, переходя от польки к кадрили и вновь по кругу. Пусть ее отец ищет свое бедное дитя, ему не отыскать ее в этот июльский вечер в тёмном углу сада, куда он увлечёт через мгновение свою жертву. Она идёт за ним покорно, как все, не спрашивает куда они идут, лишь сильнее сжимает его руку в чёрной перчатке. Граф спокоен, только отчего-то шепчет ее имя. Нора. Нора. Нора. Он никогда не спрашивает имена жертв, потому что потом их не забудет. Нора. Он теперь всегда будет помнить ее имя, а лица не забыть, потому что лицо это всегда будет рядом, лицо его собственного сына, который в далёком трансильванском замке ждёт своего смертного часа, чтобы вступить с отцом в вечность и прошагать ее с ним рука об руку. Они останавливаются возле статуи — девушка с кувшином, стоящая на краю чаши, только из него не льётся вода; зато вода жизни сейчас вытечет из этого юного, трепещущего от его близости тела. Нора. Она поднимает на него глаза, и он вновь тонет в их морской бездне. Он привлекает ее к себе, осторожно, нежно готовя свои смертоносные клыки. Но что это? Вместо шеи он вдруг находит ее губы, такие свежие, такие нежные, такие маняще-сладкие... Что это, его мёртвое тело в июльский жаркий вечер охватывает странная дрожь, которую он забыл. Его руки скользят по ее спине, она выгибается к нему на встречу и тонкими руками обвивает его шею, забывая про целомудрие, отдаваясь во власть тёмного порока, который скидывает плащ и бросает его на давно не стриженную сочную июльскую траву, будто они находятся не в венгерском саду, а в шумном трансильванском поле. Он запускает острые ногти в ее волосы, и шпильки одна за рукой падают на песок пустой аллеи — волосы светлым каскадом скрывают ее обнажённые плечи. - Прошу вас, - шепчут ее губы, - не надо... Но последний проблеск благоразумия растворяется в их жарком поцелуе, и ничто теперь не остановит ни ее, ни его, ничего... Он осторожен, нежен, для него это тоже впервые после смерти. Ему страшно спугнуть так неистово накрывшую его с головой волну желания, которое не было замешано на крови. Неужели он сможет остановится и не укусить ее, и раствориться с ней в блаженстве, которое не увлечёт ее в царство смерти? Платье скользит вниз, подвязки чулок побеждены и нет больше ничего, что скрывало бы от его взгляда молодое разгорячённое танцами и его близостью тело, он слизывает языком капельки пота выступившие между ее маленькими шариками — такой забытый и когда-то манящий вкус и запах отдаются в его голове тысячей молоточков. Он быстро скидывает камзол и сорочку, чтобы прижаться обнажённой грудью к этому молодому телу и ощутить ее маленькие руки на своим плечах. Их волосы — чёрное на белом, переплетаются друг с другом, как и руки, которые оба целуют в каком-то неистовстве. Его губы скользят дальше вниз. Она замирает на миг, и казалось вспышка разума вновь озаряет тёмную ночь, но нет, она подаётся к нему, безропотно и трепетно открывая для него свои неизученные никем чертоги. Он осторожен, боясь доставить ей боль своими острыми ногтями, которые тонут в омуте страсти, исследуя каждую точку, наслаждаясь ощущением того, как она расслабляется под его ласками. Пусть будет немного тепла и мягкой неги, потому что приближающейся боли он не заберёт. Он осторожен, он медлит, но в какой-то момент, когда с тёмного неба срывается звезда, он понимает, что на пределе. Он пытается заглушить ее крик своим поцелуем, но она дёргается, пытаясь отстранить его от себя, но он сильнее прижимает ее к себе и снаружи и внутри, слизывает языком ее слезы, целует ее глаза, гладит волосы, кладёт ее осторожно на свое плечо — бледную, с маленькими капельками пота на высоком лбу, такую юную, прекрасную, как его маленький сын... Ему хорошо и спокойно, он смог преодолеть страшный зов крови, смог... И что теперь? Он ведь не может жениться на ней, чтобы скрыть ее позор - каменный осуждающий лик лишь рассмеётся ему в лицо... Но ему не нужны свечи и его благословение. Он просто заберёт ее к себе в замок, а потом она сама примет решение остаться с ним в вечности или... Другого варианта не будет, это юное тело не заслуживает гнилых деревяшек и пахнущих тленом комьев земли. Взгляд графа скользит вниз по ее телу и замирает на красноватых разводах на внутренней стороне ее все ещё вздрагивающих бёдер. Нет, только не это, но лоб его уже упёрся в ее маленький живот, и язык жадно слизал девственную кровь, переполняя блаженством итак трепещущее тело. Но что же это? Верхняя губы приподнимается, он с гримасой боли стискивает губы, и клыки входят в его нижнюю губу, наполняя рот кровью, он сглатывает ее в надежде утолить подступивший голод собственной кровью, но нет... Его окровавленные губы скользят вверх по юному телу и замирают на ее шее. Нора. Нора. Нора. Она шепчет ему в лицо: - Прошу вас, не надо больше... Но он в неистовстве стискивает ее плечи и впивается клыками в открытую для ласк шею. Она тихо вскрикивает, и крик ее действует отрезвляюще, он отрывается он раны на шее и целует ее губы, такие нежные и тёплые. Только больше не манящие. Он вновь находит две дырочки и вытягивает из нее жизнь — капля за каплей, в ее ушах стучит ее сердце, сначала быстро, затем все медленнее и медленно, пока... Он вновь не отрывается от ее шеи и пытается поймать губами посиневшие губы, но поздно, они уже не горят, ее взгляд пуст, лишь краткий стон срывается с ее уст прежде чем те смыкаются навсегда. Навсегда... Навсегда... Он размыкает руки, и с ужасом смотрит, как мёртвое тело касается высокой травы, будто полевой, а не садовой. Светлые волосы каскадом падают на смертельно-бледные ланиты и навсегда скрывают от него черты, которые он не забудет никогда, потому что это лицо его сына... На мгновение его сковывает ужас от сознания того, что он абсолютно не контролирует свою кровавую жажду. Недалёк тот день, когда вот так же может замереть и тело Герберта — замереть навсегда и попасть в лапы безжалостного тлена. Он не вернётся в замок до его совершеннолетия, он не может рисковать единственно-любимым существом в безмолвной вечной ночи. А эту ночь он забудет, забудет навсегда... Но только невозможно забыть её предсмертный крик... Он слышится ему в каждой новой жертве. Он уже и не вспомнит где это было – в саду, в парке, в поле... Они все одинаковые, все... Поэтому можно упасть на любую надгробную плиту и оплакивать ее, свою мечту, девушку, безумно похожую на Герберта, девушку, которая могла бы скрасить его одинокие ночи, если бы он смог сдержать свою жажду, но он не смог. Это было триста лет тому назад, а может быть двести, может сто, может быть вчера... Граф смотрит на спящую вампиршу и обращается к кому-то невидимому, кто там, в снежных тучах, нависших над старой Прагой, смеётся над ним. Зачем ты снова посылаешь мне женщину до безумия похожую на мою жену?.. Он осторожно приподнимает бархат маски со лба и тянет его вниз, чтобы вновь скрыть любимые когда-то в другой черты до того, как он увидит огромные голубые глаза — они ведь просто обязаны быть голубыми... Только рука замирает, перехваченная сильными длинными пальцами с острыми розовыми ногтями. - И зачем вы все испортили, граф фон Кролок?!