Ветрогон

      Опять дождь. Льёт, и льёт, и льёт. И дело тут вовсе не в погоде. Вне зависимости от локации, дождь преследует его всю жизнь. Ходит тучей над головой и не прекращается ни на минуту. Если иногда и согреет душу лучик солнца, то потом он опять превращается в дождь. В сто оттенков серого, готовых в любой миг схлопнуться непроглядным чёрным.       Светло-серые глаза неподвижно смотрели в такое же светло-серое небо. Дождь моросил по лицу, но было похер. Похер уже на всё. «Поздравляю тебя, жизнь, ты справилась. Ты сумела меня доконать, паршивая, изобретательная гадина, — заторможенно думал Валера. — В самом деле, я впечатлён и готов апплодировать стоя. Удивительное упорство в достижении цели: угробить меня к херам».       Зорин всегда считал себя упорным парнем, но судьба оказалась ещё упорнее. К двадцати трём годам от всего можно устать, а уж от бесконечных пинков судьбы так и подавно. ...— Всеволод Глебович, я могу выступить! Я готовился! Мы готовились! Ну, пожалуйста, одни соревнования, и я лягу в больницу! — Валера, ёшкин кот, ну о чём ты думаешь! — в сердцах воскликнул тренер. — Ты можешь упасть, опухоль разорвётся... Это опасно! — Пожалуйста, — взмолился мальчик. — Мож'т быть, это последние соревнования в моей жизни. Всеволод Глебович, пожалуйста.       Повидавший многое тренер еле сдержал слёзы, видя упорство талантливого воспитанника, его желание победить. Возможно, не только соперников на предстоящих соревнованиях, но и ужасную болезнь, свалившуюся, как снег на голову. Всего четыре года прошло с того времени, как умер его отец, близкий друг Всеволода Глебовича, Николай Зорин — от той же гадости. А теперь она угрожала жизни Валеры. Мальчик похудел и постоянно жаловался на боль в спине. И лучше бы это было следствие травм, а не то, что услышал тренер и постарел сразу лет на десять. Рак почки и кишечника. Всеволод Глебович глубоко в сердце очень любил Валеру и его упрямый характер, с каждым годом становишийся все более сложным, все более взрывным. — Зачем тебе это сейчас? Ты всё равно не сможешь выиграть в таком состоянии! — услышал Зорин, и с укобистой злостью сжав кулаки, прорычал в лицо заслуженному мастеру спорта: — Смогу!!!       Впервые за всё время тренировок и выступлений Валера Зорин позволил себе кричать на строгого тренера. И тот махнул рукой: — Ладно, выступай.       Валера блестяще откатал соревнования, как и ожидалось, собрал все золотые места и лёг на операцию. Восстановление оказалось долгим. Валере не хватало прежних сил, да и химиотерапия добавляла ему бед. Он вернулся к тренировкам истощенным и бритым наголо. Всеволод Глебович еле сдерживал такую ненужную в спорте жалость. Валера не тянул положенный режим нагрузок. Было видно, что он старается, но хотя бы восстановиться до прежней формы оказалось нереально. Тяжелый разговор был неминуем, несмотря на то, что тренер всё оттягивал его, всё давал Валере ещё один шанс показать себя прежнего, ещё один тренировочный день, ещё одно провальное выступление. Но вскоре потребовалось сформировать состав национальной сборной, и Валеру туда не включили. — Всеволод Глебович! — прибежал он трясти кулаками перед тренером. — Ну почему, почему не я? Почему в сборную взяли даже Мартынова, он же тройной тулуп не делает! А я делаю четверной, и я пролетел!       Валера и вправду отлично прыгал, отлично исполнял вращения. Но один-два отличных прыжка сменялись тем, что потом Зорин начинал ошибаться и падать, а после садился на скамью и пытался прийти в себя. Ему всё ещё было плохо, хоть химия кончилась, и анализы более менее пришли в норму. — Давай начистоту, по-мужски, Валерий, — тренер раздражённо постучал пальцами по столу. — Ты слабее всех.       Зорин не помнил, как выскочил из кабинета Всеволода Глебовича, как умчался на залив и долго сидел там, ковыряя палкой водоросли и слушая чаек. Ему казалось ужасной несправедливостью, что он выжил, сумел побороть рак и вернуться к тренировкам. Но в сборную взяли не его. А на следующий год найдутся другие спортсмены. Здоровые, с двумя почками и целыми кишками. Валера понимал, что с ним никто сюсюкаться не будет. Спорту нужны чемпионы, а не выжившие. А на чемпиона он уже не тянет. Ему бы человеком остаться...       ...Остаться человеком... Струйка седого пара от «айкоса» улетела к великому колдуньему Небу.       Остаться человеком сложно, когда все привыкли видеть тебя чемпионом.       ...Болезненный тычок в бок. — Э, сперматозоид, шрам покажи! Ты, вскрытый!       Они будто ждали того момента, когда можно будет заклевать. Ждали, чтобы расплатиться с ним за былое превосходство. За красоту и очарованные взгляды девчонок, которые сейчас бесили своим сочувствием. Некогда красивый и успешный мальчик больше не был популярен в школе. И тут сменились лидеры, сделав ослабевшего от болезни Валеру лёгкой мишенью для буллинга. Он ведь после больницы ещё и взялся рисовать, как одержимый, так что у врагов не было проблем с выбором оружия.       Зорин прекрасно помнил, как однажды шёл домой через любимый пустырь у залива, куда он часто приходил, чтобы порисовать, и нарвался на банду старшеклассников. Их бы язык не повернулся назвать детьми, особенно после того, как Валеру догнали, скрутили, вдавив в жёсткую гальку, и принялись рвать лист за листом из его альбома. Главный отморозок школы брал Валерины рисунки, один за другим, и расправлялся с ними как хотел: изощрённо, с наслаждением. Кажется, именно его подружка засматривалась на Зорина. Брыкаться было бесполезно и даже опасно, разумнее — остаться помятым и униженным, но целым. Зорин тихо лежал под тяжестью троих мальчишек и молча смотрел на обрывки и пламя в руках врага. В нём ярко горела стройная девочка с рыжими волосами... Валера знал: это не конец, он обязательно нарисует ещё. Вот только живую девочку уже не нарисуешь. ... — Даша, Дашенька, — в который раз зашептал Валера то имя, которое так любил, и затрясся в новом приступе истерики. — Дариночка...       Дарина стала для него солнечным лучиком. Осветила его жизнь позитивом, добротой, пониманием, согрела тем, что ожила и сошла с картинки. Зажгла сердце любовью. Поддержка Дашеньки была бесценна. Прошлой осенью именно она отвела Валеру за руку в медицинский центр и заставила сдать кровь на онкомаркеры, а после — пройти процедуру УЗИ. Пока датчик ультразвука ходил по его животу, Дарина держала Зорина за руку. Крепко-крепко, так, что Валере казалось, теперь счастье его не отпустит. Совсем недавно он сам держал любимую за ладошку, пока узисты смотрели, как развивается Нико. Дарина засмеялась, когда сын повернул лицо в камеру, и сказала ему: «привет, солнышко!»       Если бы Валера знал, что Нико убьет её! Хотя, он знал. Позволил светлому лучику погаснуть. «Ох, кому ж ты теперь горе выплачешь, ох, к кому пойдёшь успокоиться…¹»       Остаться человеком сложно, когда все вокруг знают, что ты — колдун. Когда само Небо выбирает тебя, или ты выбираешь его, и живёшь с позволения рода, видишь глазами рода, исполняешь волю рода. Хочешь ты этого или нет. «И вы нас выбрали, и мы вас выбрали».       Настя оказалась права. Что с ним случилось, почему он не послушался Столетову? Почему не настоял на аборте? Что это было за наваждение? Зорин понимал, что ведёт себя, как одержимый. Ведь Настя предупредила его, сказала чётко о неминуемой беде. Почему он не внял? Почему позволил Дарине умереть? «Род своё возьмёт».       Зорин резко поднялся с парапета, и его заштормило. Он уже был изрядно пьян, но забыться не получалось. «Айкос» плавно выскользнул из кармана и чуть не канул в зловонную жижу переплюйки, которая в Балясне зовётся рекой Споркой. «Долбаный косорукий утырок, мобилу похерил, теперь очередь айкоса. Хотя... почему бы нет? Нафиг беречь лёгкие? Нафиг стараться жить по лайту, если в конце концов все равно тебя жестко отымеют».       Валера подождал, пока его перестанет мутить, и побрёл куда глаза глядят. Новая сигаретка была заправлена в «айкос», Зорин потерял им счёт. Накуриться тоже не выходило. Валера замахнулся и выбросил машинку в говнотечку. «Забирай всё!»       Стрельнул у прохожего нормальную сигарету. Крепкий табак ещё сильнее дал по шарам. Но боль так и не ушла. ... — Мам, я в эту школу больше не пойду! — Зорин громыхнул дверью комнаты и завалился на диван в ботинках. Натела зашла из кухни и смерила сына недоумённым взглядом. — Почему? — Не хочу. Давай переведёмся, — буркнул Валера.       Выкрученное хулиганами плечо болело, колени саднили, но больше всего давило на самолюбие пережитое унижение. Натела вытерла руки о полотенце, висевшее на плече. — Доходи хотя бы год. — Нет.       Мама, сохранив полное самообладание, пожала плечами и оставила его одного, только забрала с вешалки вывалянную в грязи и рваную куртку. Валера завидовал её рассудительности и терпению. Порой даже пытался нарочно вывести из себя. Но тщетно. Натела была столпом здравого смысла и почти никогда с ним не спорила, если дело касалось важного. Она действительно сумела перевести сына в другую школу в разгар года.       Поначалу Валере казалось, что в новом классе всё наладится, всё будет по-другому. Но он сам оставался замкнутым и угрюмым, пребывал в себе и своём творчестве, не стремился попасть в тусовки, не участвовал в кипишах. За время болезни он обрёл внешность типичного задрота, а таких повсеместно не любят. Хорошо, хотя бы оброс. Зорина и в новой школе пытались задеть вездесущие хулиганы, пока только на словах, но Валера понимал: акулы сужают круги. Всё изменил случай.       Зорин сидел на подоконнике и рисовал, кажется, это была перемена с матеши на географию. Как вдруг увидел, что к нему направляется белобрысый амбал-каратист из класса на год старше. Поговаривали, что тот запросто мог спустить обидчика с лестницы, надуть до хлопка грелку или порвать колоду карт. Зорин пугливо покосился на здоровенного детину и уставился в альбом. Угроза нарастала, но Валера понимал: от этого урода точно сбежать не получится. Он внутренне приготовился вынести очередное унижение. Детина облокотился о подоконник и с интересом глянул на притихшего Зорина. — Чё рисуешь? — буркнул он ломающимся голосом.       Валера прижал к себе альбом и напрягся. Нельзя позволить кому-то снова изорвать его художества. — Покажешь?       Ну конечно. Началось.       Валера мигом вспотел и загнанно уставился на вторженца. Но тот вдруг улыбнулся, не жутко и многообещающе, как это обычно делали хулиганы, а по-доброму, открыто и приятно. — Чернов Игорь, — он протянул Валере широкую, крепкую ладонь. — Зорин, — тот одной рукой принял пожатие, а второй всё держал у груди альбом. — Валерий. — Мне интересно просто, я чморить не буду, — дружелюбно признался Чернов. — Круто уметь рисовать!       Валера неуверенно оторвал альбом от сердца и показал Игорю. — Вау! — пришёл в восторг тот. — Ничоси сиськи! Как настоящие! — Ага, — вдруг похвалился Зорин. — Сиськи мне тяжелее всего дались. Ещё с руками вечная жопа. Всё хочется их в карманы засунуть, чтобы пальцы не рисовать. — Да ладно, вышло зачётно! — Игорь отжал альбом и пролистнул страницу. — О, физик! — он громко заржал над карикатурой Валеры. — Прям упырь! Можно, сфоткаю на мобилу? — Конечно, можно, — улыбнулся Валера. — Там ещё математичка есть. — А ты комиксы не рисуешь? — Рисую, — отходя от нервяка, признался Зорин. — Только они в другом альбоме. — А кого рисуешь? Дашь посмотреть?       Так они и сдружились с Черновым. Его боялась вся школа. Не то, чтобы Игорёк слыл хулиганом, но в зубы мог дать от души. У Валеры появился личный телохранитель, одним днём решивший его проблемы с одноклассниками. А ещё — самый верный и близкий друг. Несмотря на годичную разницу в возрасте и приличную — в габаритах, парни тусили вместе. Постепенно Валеру приняла компашка Игоря, они отлично зависали у кого-нибудь дома, играли в приставку, делали уроки или смотрели фильмы. Зорин снова стал популярным из-за таланта художника. Он перерисовал всех учителей школы, потом — самых симпатичных девочек без одежды. Потом — супергероев и роботов. Зачастую Валера придумывал смешные картинки, и тогда ребята вместе над ними ржали как сумасшедшие, или обсуждали сюжеты комиксов. Потом Зорина пригласили рисовать школьные газеты и плакаты, и с особенным доверием — помочь разукрасить школу к Новому году. Игорь заработал седьмой дан по каратэ, после чего нехорошо сломал руку, и Валера утешал его, убеждая, что он обязательно срастётся и сможет вернуться в спорт. В отличие от Зорина Чернов — смог. Он до сих пор занимался единоборствами, и даже подумывал открыть детскую школу. «Боже, храни Чернова», — пьяно подумал Валера и вдруг испугался, что Игоря у него тоже могут отнять. Жизнь внезапна.       Он сбежал из дома, когда узнал о том, что снова болен, и ему предстоит новый ад химиотерапии. Вынести это шестнадцатилетнему парню оказалось сложно. Валере не столько было противно думать о химиотерапии, выворачивающей кишки наружу, и делающей его уродом, сколько о том, что Игорь от него отвернется, когда он вновь станет бледным и лысым задротом. Валера сбежал из дома, забрав накопленные на мопед карманные деньги и оставив мобильник. Он шатался по летнему Невику, спал на скамейках белыми ночами, жрал в «Маке» и думал о том, что так и сдохнет: свободным и красивым. Потом его позвали на вписку какие-то хиппующие девчонки. Там они пили портвейн и слушали старый невгородский рок. Песни его отца, которые вновь брали за душу, наполняя смыслом жить и желанием бороться ради тех, кого любишь. Валера пил и пел с девчонками всю ночь, потом выбрался из их квартиры на рассвете и... Пошёл к Чернову. Рассказал ему всё в красках: и про рецидив, и про предстоящую химиотерапию со рвотой и лихорадкой, и про облысение. Игорь ужасно наорал на друга, обозвал его мудаком, но сбежать не дал — почти в охапку оттащил домой к маме. Четыре дня Зорина искали менты и родственники. Невик и Цухрави были подняты на уши. Мама жила на успокоительных. И Валере стало стыдно за свой побег. Он пообещал Нателе, что будет бороться ради неё. Упорство Зорина опять взяло верх над отчаянием. Но когда он во второй раз справился с болезнью, решил навсегда покинуть Невгород. И Чернов уехал вслед за ним.       Валера брёл по улице, дымя и пошатываясь. Снова сбежал. Теперь ничто не угрожает здоровью. Теперь — чист. Но только уже не отмыться вовек. Остался один. Без Дарины, с сыном, которого не ждал. Который убил её. Как теперь вернуться? Как взглянуть в глаза Чернову? Насте? Маме? Нико? «Ему будет лучше не знать меня, — осоловело решил Валера. — Совсем не знать. Я не смогу полюбить его и простить себя тоже не смогу. Зорины не знали Берзариных. И были счастливы, недолго, но счастливы».       Мысли путались, Валера едва держал вертикаль и не мог сосредоточиться. Вся его жизнь казалась издевательством. А что дальше? Кому он нужен со своими проблемами после того, как погибла Дарина? Он думал о том, что род ни за что от него не отвяжется. И дальше будет только хуже.       Остаться человеком невозможно, если род следит за тобой. Всё равно станешь колдуном, как грёбаный Григорий с портрета.       Валера остановился и задумался. Нет, выход есть. Отдать победу судьбе. И пусть она подавится. Он сумел выпрямиться, огляделся и решительно зашагал к шумевшей неподалеку железной дороге.