Ветрогон

      Зорин кое-как добрёл до бетонного забора, нашёл в нём дыру и пробрался к железнодорожным путям. Кажется, эта линия вела аккурат в Реево. Как символично-то...       Валера потянулся в карман за «айкосом» и, не обнаружив искомого, напрягся. Потерял? А, нет, точно же. Сам выбросил. Зорин огляделся. И попросить закурить больше не у кого. Вот так решишься на последний шаг, даже с комфортом его сделать не дадут. Ну и ладно. Ну и не надо. Идея встать под поезд Валере показалась отличной. Быстро, наверняка, самому ничего делать не придётся. Главное не сойти с рельсов. Лучше даже жопой повернуться... Хотя, нет. Дед не обрадуется такому малодушию. «Смерть надо встречать лицом к лицу! — полностью проигнорировав контекст мудости, Зорин, хоть и не произнёс эту фразу вслух, но всё же поднял палец вверх, как сделал бы Вахтанг. — Ну не к лицу... Лицом к локомотиву. Локомотивом об лицо». — Ни та, ни другая формулировка Валере не понравились. Он залез на рельсы и задумался. «Лицом к поезду? Лицом на состав? Лицом по... Как же эта хрень называется, которая у поезда спереди, как раз для того, чтобы на неё намотаться?»       Валера покачивался, задумчиво глядя в сумрачную даль между рядов зданий, куда уходили мерцающие полосы рельсов. «Хотел, чтобы было, как будет, получилось, как стало потом. Ты не успел на свой поезд, опоздал и упал на перрон. Понял, где прячется правда, её не найти без огня. Кто-то оставит цветы на могиле твоих...¹»       Да, хорошая песня. Жаль, не послушать, мобильника-то тоже нет. Зато есть поезд, на который не опоздаешь. Зорин болезненно прищурился от брызнувшего в глаза света фар. Поезд издал сердитый гудок, мол, иди отсюда, утырок. Дай проехать. «А вот хрен тебе, — упрямо топнул ногой Валера. — Без меня не уедешь в Реево. К Даше...»       Поезд вновь неистово загудел. На память пришла задачка из школьного учебника: «Из пункта А в пункт Бэ вышел поезд. Какой длины будет его тормозной путь, если машинист увидит стоящего на путях бухого в хламину утырка с расстояния один километр? И какой протяженности будет получившийся из утырка блин... Яхонтову понравится, сотка. Берзарин развеян поездом. Ха-ха! — Валера усмехнулся. — Надо попробовать сказать вслух, чтобы понять, как сильно я напился», — он зашевелил губами: — Берзр... брез.. безра...       Раздался истошный лязг тормозов, махина поезда надвигалась стремительно, подобно несущемуся в атаку чудищу. — Ю шэл нот пасс!!!² — разом собравшись, выдохнул Валера и раскинул руки. Мгновение, и его отбросило вбок, протащило по гальке и мусору, закрутило, завертело, придавило к тверди. Валера слабо дернулся, пытаясь освободиться, но неведомый спаситель только крепче спутал его. Зорин морщился от боли и подступившей дурноты, провожая затуманенным взором вагон за вагоном. — По ходу, в Реево мне сегодня не уехать, — догадался Валера. Обратил внимание на негодяя, продлившего его дни, и мигом протрезвел. — ## твою мать!       На нём сидел монстр. Самый настоящий! С синей, покрытой пупырьями кожей, чёрными склерами глаз с вертикальными жёлтыми зрачками и копной ярко-красных патл. «Красный с синим, сочетание вопиющее», — сразу решил Валера. Пожалуй, несуразный раскрас монстра был даже ужаснее его вида. По фигуре и строению глаз тот чем-то напомнил духа-водителя Леля Чернобокова. — Ты кто? — хрипло поинтересовался Зорин. — Ермолай, — услышал он голос Афанасия. — Слезай с молодого барина и сгинь обратно в перстень. — Как прикажете-с, — пробасил зверюга и, оставив Валеру лежать среди мусора, сгинул.       Зорин перевернулся на спину. Над ним навис предок. — Как самочувствие, Валерушка?       Зорин застонал и махнул рукой через графа. — Отойдите. Вы... Загораживаете мне звёзды.       Берзарин с любопытством посмотрел на покрытое тучами небо и смиренно отстранился. Валера сел, повесив голову. Его вороные кудри мягкой ширмой заслонили лицо. — Я... Ужасно пьян, извините, — глухо пробормотал он. — Даже не помню, где купил коньяка. — В лавке купца Алиева, что близ Красноспоркинского моста. В иных тебе продавать отказались, время было позднее. — Господи, почему в этом городе такие долбанутые названия... — посетовал Зорин. — Балясна — старый город, — принялся объяснять Афанасий. — Не то, что Невгород... — Да пёс с ним! — осадил его Валера. — Я не спрашивал... Не это хотел спросить. — Он показал предку один, более трезвый глаз из под волос. — Что это, или кто это был? — Ерёма? — уточнил Берзарин. — Наш фамильный дух. Хранитель перстня. И разных неразумных мальчишек, желающих обойти волю рода.       Он достал свою тонкую трубку и деловито раскурил её, собираясь прочесть Зорину новую нотацию о ценности его бытия. Валера увидел курево и облизнулся: — Афанасий Фёдорович... А у вас трубка тоже голографическая?       Берзарин замер с открытым ртом и вместо желаемого, крикнул: — Ермолай! Барин люльку³ потерял, доставь сюда, будь другом!       Синий страхолюд вывернулся из ниоткуда и обеими руками с поклоном протянул Валере похеренный часом назад «айкос». — Вот блин... — Зорин принял уже заправленную сигаретой машинку. — Сп... — Ч-ч-ч, — упредил сию минуту Афанасий. — Хоть раз «спасибо» ему скажешь, он на свободу вырвется. Такие у духов порядки. — А, простите, — Валера удивился тому, что и заряжен его «айкос» оказался по полной. Первая же затяжка сделала его никчёмную жизнь чуть светлее. — А мобильник он не принесёт? — А мобильник твой у ведуньи грибовской, — сообщил Афанасий, и Ермолай от его слов жалостно закивал. — Аграфена Столетова нашего духа полтора века в перстне томила, выйти не давала. Уж не обессудь, Ерёма теперь и Настасью боится. А она меня видит, представь себе! Побеседовали тут... Давеча. — по тому, как изменился тон графа, Зорин понял, что Стоеросова не уважила его обходительностью. — В ней кровь Безр... Брзариных, — подсказал Валера. — И кровь эта всё ещё говорит в ней, — заметил Афанасий. — Что ж, быть может, так и к добру? Вдруг и ей я пригожусь? Ермолай, дружок, сгинь в перстень. — Слушаю-с, — подобострастно поклонился дух и сгинул. Берзарин сопроводил его исчезновение пристальным взглядом. — Ерёму ещё Яков закабалил, — объяснил он Валере. — Хорошо бы тебе научиться обращению с духами, но это позднее. Духи строптивы и коварны, сродни иным скакунам. Тут есть свои нюансы. А встань-ка ты с земли, Валерушка, ночи студёные нынче идут, — позаботился о потомке граф. — Встань, встань. — Валера не с первой попытки, но поднялся на ноги. — Так-то лучше. Ну-с, милый друг? — Берзарин оглядел потомка, выдохнув с ним одновременно струйку дыма, — как же дальше поступим? Следующего паровоза дождёмся, или домой отправимся? — Это электровоз, — поправил графа Валера. — Они не на пару, а на элекр... элетричестве ездят. — Благодарю за справку, — совершил лёгкий поклон Берзарин и выжидающе уставился на Зорина.       Валера же, потупившись, курил. А ведь ещё час назад желал собственноручно урыть Афанасия и весь род их (пёсий). Но присутствие графа действовало отрезвляюще. Или это начинался отходняк. — Афанасий... Ик! Фёдорович. — выдохнул, наконец, Зорин. — Я так не могу. Это же просто жесть. Я же... Любил её, — он содрогнулся и едва сдержался от стенаний. — Любил, понимаете? А она... А её...       Он закрыл глаза сгибом локтя, представляя, каким нелепым щенком сейчас выглядит перед Берзариным. — Нет, тут, уволь, не дано мне понять тебя, Валерушка, — грустно признался Афанасий. — Я так и не полюбил никого. Воздержался от глубоких чувств и выбирал женщин по уму, не по сердцу. — Он вдруг осёкся и почесал корешком трубки седой висок. — Хотя, лгу. Любил. И, признаться, дьявольски сильно. — Как её звали? — Григорий.       Зорин оторвал лицо от рукава пальто. Старик-граф с лютой тоской оглядел рассветное серое небо. Прежде, чем догадки увели Валеру не в ту сторону, он вспомнил: так звали проклятого Аграфеной Берзарина. — Я любил его, как только отец способен любить сына, — признался Афанасий. — Я отдавал ему себя всего и понимал, ради чего жил все предыдущие годы, ради чего копил умения. И кому передам силу, когда придёт мой час уйти к Стрибогу. Я любил его, это страсть что, Валерушка! Не думал, когда летел забирать во Фретцию, какая неподвластная разуму привязанность ожидает моё бедное сердце. Стоило только взглянуть на него... Только в руки взять сына, как я перестал принадлежать себе, и все мои помыслы стали о Гришке, о его счастье и благополучии. Он часто перечил мне. Как сейчас помню: ворвётся, бесёнок, в кабинет, перепутает все бумаги на столе, графин с питьём опрокинет, в камине громыхнёт и хохочет от проделки. А с ним и я хохочу, видя его радость. Марфутка Столетова, бывало, зайдёт, понаблюдает такие дела и журит меня, дурака. Афоня, мол, не давай ему спуску! Где там! Если ветер не спускать, как ему вольным вырасти? Где мощь набрать, коли не от своенравия?       Афанасий заулыбался, и Валера понял, что тот всё еще гордится сыном, но потом улыбка графа превратилась в болезненную и горькую усмешку. — Я не отказывал ему ни в любви, ни в отцовском плече. Я хотел, чтобы Гришка знал, как сильно любит его отец. Что тут скажешь. Он знал, баловень. Потому и вызвал меня, Вия, на битву ветров. Смекнул, что на него у меня рука не подымется.       Берзарин нахмурил брови и замолчал, вспоминая страшное. Потом сказал тише, пожимая плечами: — Я и не понял толком, что случилось. Смотрю — вроде в воздухе остался, Валерушка, а по земле кровь бежит. Моя кровь. Гришка ею вымазан с головы до пят, хохочет, победно так, бахвалится. И перстень Соломонов у него в руке. А тела моего нету. Ну тут уж я и сам догадался, что обвёл меня вокруг пальца мой супостат. И всё равно было радостно за него. Наконец он получил то, чего так желал. Вийство. Власть.       Валера слушал Афанасия, округлив глаза и открыв рот. — Жесть, — буркнул он. — Вот что такое отцовская любовь, — сделал заключение Берзарин. И, хмурясь, добавил: — В толк не возьму, зачем я тебе это рассказал? Другое ведь хотел! — Вы офигенным отцом были, Афанасий Фёдорович, — решил поддержать духа Валера. — Как теперь знаешь — нет, — повел рукой Берзарин. — Может, тебе удастся стать лучшим? Нико зависит от тебя. Он тебя ждёт. Вы теперь связаны навсегда, и связь эта крепче булата, мертвого сна и уговора колдуньего. Запомни. А лучше — загляни Николаюшке в глаза. И сразу меня поймёшь. Я видел. Наш он. Небом данный.       Валера сжал кулаки, и Афанасий понял его упрямый, враждебный жест. — Валерушка. Отринь думы об роде, как о недруге. Род — не враг твой — это тыл твой, твоя твердыня, твоя звезда путевая, которая не померкнет во веки вечные. Род — это подлинная суть твоя, и она не бывает ни доброй, ни худой. Последуешь за ней — счастливым станешь, даже будучи развеян. Изволишь противиться — тебя волоком потащат. Прими свою долю... И ступай домой. Ты нужен сыну.