Ветрогон

      Валера отвлёкся от работы, чтобы, пока не забыл, вбить запрос в «Тындексе». — «Что любят черви»... — вслух прочитал из-за его плеча Игорёк и покосился на друга с явной тревогой. Зорин и так знал, что Чернов считает, будто тот едет крышей, потому хлопнул Игоря по чему пришлось и объяснил: — Настькиным родителям надо! На даче червей приманивать! Я в порядке, не шпионь за мной! — А, — кивнул Чернов, вроде бы, удовлетворившись ответом, и потом с интересом спросил: — И что любят черви? — Прикинь, оказывается, кофейную гущу любят! Мож’т, будем её собирать, а не выбрасывать? — аккуратно предложил Валера. — Для дачи. — Да можно, — согласился Чернов. — Светка ею себе лицо мажет. Говорит, для кожи полезно. — Что ещё раз подтверждает мою теорию о том, что бабы, как черви, низшие существа! — важно заявил Валера и поднял палец вверх. — Ага, ты Приблудовой это скажи, я посмотрю, как скоро она тебе дрын в зад воткнёт, — хохотнул Чернов, но Валера отчего-то омрачился. — На завтра всё в силе? Спим и едем? — уточнил он. — Да, дружище. — Батони, спасибо тебе огромное, — оценил Зорин. — Ты меня страшно выручил. — Не вопрос.       Ребята решили отработать людные выходные и в понедельник, оставив кофейню на девочек, пуститься в дорогу. Валера взял четыре дня отгула, чтобы устроить дела в Невгороде и пообщаться со Стрыем. Даже набрался храбрости и позвонил ему на старый номер. — Алло, Валерий! Ты, что ли? — Зорин чуть не подпрыгнул до потолка, изумившись тому, что и Тиронов его номер, оказывается, не потерял. — Сколько лет, сколько зим! — Здравствуйте, Всеволод Глебович, — улыбнулся в трубку Зорин. — Как ваши дела? — Какие у нас могут быть дела? Тренируем! — Всеволод Глебович держался бодряком и явно был рад услышать бывшего ученика. — Ну и голосина у тебя! Большой вырос, Валер? — пошутил он. — И не узнать, небось? — Да, время идёт, — смутился Зорин, не зная, как подступиться к сути звонка. Спросить Тиронова напрямую Стрый ли он? Как-то глупо и неловко. — Валерий, а не хочешь ко мне заехать в ледовый дворец, повидаться? — вдруг сам предложил Всеволод Глебович. — Да! Я как раз думал... — Раньше надо было думать, раньше! — отчитал его Тиронов. — Ну, заезжай! Когда сможешь? — Во вторник, — обрадовался Валера. — Да, добро! Жду тебя во вторник, в четыре дня! Рад был слышать!       Зорин нажал «отбой» и станцевал победный танец. Йес-с-с! Одним важным делом меньше. Под ногами в поддержку его радости заплясал пол. Теперь он вибрировал довольно часто, и никто в «4ern Off & Zорин» не знал, отчего. Кроме одного совладельца-бариста и по совместительству заклинателя червеобразных духов. — То гамарджоба прыгает, то землетрясение! — высунулся из кабинета Игорь. — Не пойму, что за прикол: новую ветку метро проложили, что ли? — Наверное, — пожал плечами Валера и ссыпал отработанную кофейную крошку в отдельный пакет, который к концу смены оказался полон. Валера покинул кофейню, прошёл до конца Никоновки, и у самой галереи увидел через решетку ливневой канализации клацающие в предвкушении пасти. Юркий язык высунулся из решётки и лизнул Зорину штиблет. — Хорь, Хорёчек, — тот протянул руку через прутья, дух подставил щетинистую бочину для ласки. — Полчаса и приду, окей? У меня для тебя вкусняшка. — Как он к тебе привязался, — одобрительно заметил Афанасий. — Считает тебя за Якова. — Афоня, у дзергин есть старая сказка, — Валера обтёр руку от слизи о бумажную салфетку. — О том, как один бедный парень, но хороший гитарист, решил добыть из волшебного сада яблоко бессмертия. А сад тот сторожил как раз криповый змей, который жрал всех до единого вторженцев. И вот парень-гитарист так ему сыграл соло, что змей расчувствовался и отдал яблоко. Потому что до того никто ему не играл на гитаре, а он очень этого хотел. Кажется, и Хорь меня признал потому, что я кофе пропах, — поделился Валера. — Черви очень любят кофе! Яков же, насколько я помню, одним из первых начал завозить зерно в страну. Судя по тому, что я помню из истории развития кофейного дела. — Да, всё верно, — сощурил Афанасий серые глаза. — Он стал первым кофейным магнатом Балясны, открыл магазин и кофейню, а во время тьмирьской войны ухитрялся ввозить лучшую арабику, минуя пограничные службы. На духах! — Предприимчивый был человек! — похвалил предка Валера. — Отважный авантюрист, неординарный мыслитель, — добавил Афанасий. — И величайший колдун своего времени.       Они сели в метро и доехали до Сухарной площади. Валера без труда нашёл нужный лаз в подземелье и, спустившись в трубу, тут же был сметён с ног стосковавшимся червём. Хорэйн ждал его прямо у люка и от радости залил потоком слизи. — На, жри, только не плюйся! — Валера метнул ему пакет. Червь довольно заворчал, вымазывая в кофейной гуще все три рыла. Потом ими же опять обслюнил хозяина. — Фу, кошмар, — Валера смахнул тяжи слизи с лица. — Хорь, домой!       Червь нырнул на нижние этажи и помотал к башне, следом спикировал Валера уже в обличье ветра. Он нагнал Хорэйна, задиристо взъерошил ему хеты и ускорился. Гул в ушах и хохот Афанасия, умопомрачительная скорость, несколько крутых виражей по кирпичным кладкам старых коммуникаций, и вот — ветрогон уже нарезал круги над подземным озером. — Ерёма, джакузи! Да поживее, друг! — Слушаюсь, барин, — синий дух заботливо вскипятил воду в озере. Зорин, не опустившись толком на камни, прямо в полёте скидывал с себя одежду, а Ермолай услужливо ловил её. — Постирать, посушить, отгладить к завтрему! — Будет сделано-с! Барин, а кофею изволите-с? — Ерёмушка, — Валера, наконец, снизился над бурлящим чистым озером и опасливо чиркнул ногой по воде, проверяя температуру, — пора бы тебе запомнить, что кофе в нашей семье варю только я. — Друг сердечный, сообрази лучше барину поесть, — направил Ерёму в нужное русло Афанасий. — Валерушка, что бы ты предпочёл на ужин? — Хм! Если можно выбрать, господа, то что-нибудь рыбное. Суши там, том ям... — Барин, что ж вы всё задачки задаёте-с, — дух почесал патлатую красную голову. — А что если щец? Ухи? — Давай ухи, легко! — захлопал Зорин в ладоши, включая софиты по всему периметру подземного жилища.       Он не успел прыгнуть в мега-джакузи, как туда устремился, взметнув брызги и пар, Хорёк. Стоя на берегу, Афанасий созерцал картину «Купание Палевого Червя», безмятежно любуясь потомком. Зорин, хохоча, катался на духе, как на дельфине, и хлопал его ногами по бокам. Хорэйн плевался в хозяина водой и незлобно рычал. — Уф, хорошо! — приплыл к старику-графу Валера и сел рядом на камни. — Что ли стереосистему сюда поставить? — Городские службы придут в восторг, — оценил его идею Афанасий, — от музыки, идущей из-под земли. Твоё счастье, Валерушка, что до этих руин девяносто лет никому нет дела. А то бы так и скитался по гаражам, диванам и съёмным лачугам. — Ты прав, старина, я как-то не подумал, — Валера озадаченно потёр нос и снова заулыбался. — Жду не дождусь, когда Светка освободится и забьёт мне шрам! Я уже придумал эскиз, показать? — Изволь, — немного напряжённо ответил Берзарин. Очевидно, он не фанател от идеи потомка украсить тело татуировкой. Валера полез в пальто и вытащил мятый рисунок. — Во, нравится? — Нестать какая, — граф и так, и эдак рассмотрел изображение и передернулся. — Страхолюдие. Нет, чтобы барса наколол или пса красивого, ну или скарабея на худой конец... — Ну Афонь, — обиделся Валера. — Барс это сейчас — моветон. — Дело твоё и тело твоё, Валерий Николаевич, малюй образину. — Берзарин скрестил руки на груди и перевел разговор на другую тему. — А скажи мне, мил друг, что это ты удумал делать с усадьбой? Зачем грядущей неделей записался на прием к Малюте? — Выкуплю парк, и дело с концом, — болтая ногами в бурлящей воде и сладко дымя «айкосом», признался Зорин. — Зачем ты Вию глаза мусолишь, — Афанасий достал трубку и тоже закурил. — Чёрт бы с ней, с усадьбой! Только ведь маковку из нищеты высунул, и на тебе, особняк, усадьба, графство! Пошли замашки на знать. Оставил бы ты эту дурь, не лез на рожон... — Ну нет, — Зорин повёл бровями и покрутил курительную машинку. — Там могила твоего деда, Афоня. И отца, и сына. — И что с того? Камни да кости. — Эта земля была нашей, пока мы не увязли в борьбе. Она умрёт, если будет ничьей, пора вернуть эту землю себе¹, — пропел Валера графу, помолчал и потом добавил: — И Насте. — Опять Столетова! — заворчал Афанасий. — Что за связь у вас сквозь века такая? Что у Гришки наваждение было, что у тебя! — Ты ж, судя по дневниковым записям, сам изволил сватать Григория к Аграфене? — ехидно напомнил старику Валера. — Дак я — в шутку! Окстись, сокол! Стал бы я Чернобога стряпать! — вспыхнул граф. — С Марфуткой мы часто трунили друг над другом! Да и Гришка с Груняшей считай, что вместе росли. Почём я знал, куда приведёт эта дружба родов колдовского и ведовского! — Дружба, как же... «Любить нельзя помиловать», — задумчиво хмыкнул Зорин. — И где ставить запятую — неясно. И нужна ли она вообще, — он снова соскользнул в воду и растёкся у ног предка, прислонившись плечами к камню. — Как считаешь, Афанасий Фёдорович? Нужна запятая после слова «любить»? Если любишь вопреки всему?       Тот вздохнул и покачал седой головой. — Ты, мил друг, любвеобилен дюже, — заявил он. — А любовь есть страдание и слабость. Не любил бы ты мать Николаюшки, не исстрадался бы по ней. Не любил бы я Григория пуще живота своего, глядишь, и рода стрибожьи в сохранности бы остались. Все беды от любви. Даже если то любовь к своей личине да к славе, как у Лёньки Велесова. Или Малютина любовь к безграничному могуществу. Каждый своей любовью поражён. Не правда ли, мил друг?       Валера смотрел на Берзарина во все глаза, но молчал. И старый граф продолжил: — Что любовь? Блажь, безрассудство. Гришка, помнится, тоже кричал мне, что жить не может без Аграфены. А потом сам же её в могилу свёл. Или же ты, душа моя, то плачешь о колдунье, то за ведьму готов голову сложить с мечом наголо. Ведь и к Яхонтовой супружнице ты страстью пылал, разве нет? — Нашёл, что припомнить, — Валера закатил глаза и ушёл с головой под воду. Вынырнул — Афанасий в излюбленной манере всё сидел рядом и выжидал от него признания. — Ну было, было, Афонь, отрицать не буду! — замахал руками Зорин. — То-то же, — Берзарин выдохнул дым. — Вот и поди пойми, где блажь, где истина. Каждый топчется, шишки набивает. — А как не любить-то тогда, Афанасий Фёдорович? — Зорин приласкал боднувшего его рылом Хорэйна. — Если любовь такое злище злое? — У-у-у, нашёл, что спросить, да у кого, — грустно протянул граф. — Что ты поделаешь с любовью, сокол? Или же ты величайший колдун, если можешь заставить себя не любить. Такая это зараза, пострашнее истландского гриппа будет. Ну да ладно, — Афанасий ласково поставил точку в беседе. — Нам с тобою пора отужинать и баиньки. Завтра дорожка дальняя предстоит. Ерёма там ухи навертел, с осетринкой, как ты любишь. Старался. Уважь его, отведай. — Ага, иду, — улыбнулся Валера. — Пять минут, окей? — Окей, окей, — махнул ему Берзарин, поняв, что глава рода хочет остаться наедине с собой. И Хорэйном. Ну, от Хорэйна попросту деться было некуда.       Валера щёлкнул пальцами, и бурление в озере остановилось, вода разгладилась. На него взглянул Берзарин. Молодой, спесивый, испытавший многое, многого ещё не ведающий. Обожжённый потерями, освещённый глазами тех, кто помогал, кто стоял за плечом и держал над ним Свод, кто зримо и незримо находился рядом. Мертвых и живых. Берзарин, за которым смерть приходила в двенадцать, потом в шестнадцать, в двадцать два — и все разы обломала зубы об его упорство и желание жить. Берзарин, которого лишили титула и силы, отобрали крылья, богатство, имя, родовое гнездо. Город. А он упорно возвращает всё себе и роду, крупица за крупицей. Ради тех, кого любит и кому должен. Ради тех, кто в него верил и продолжает верить. Ради тех, кто зависит от него и ждёт его победы. Ради рода. И ради сына.       Валера вздохнул и положил кусочек безоара за щеку. Шепнул заклинание и сжался от боли. С глади воды на него смотрела, как живая, прекрасная рыжеволосая колдунья. Обнажённая Дарина печально улыбнулась Валере, тот потянулся девичьей рукой к отражению, очертил пальцем полукружья грудей, коснулся руками кожи лица, гладких ярких волос. Две слезы упали в воду, разошлись кругами. Зорин, не в силах быть Светлой, перекатил безоар за другую щеку, снова шепнул «мутабор». И вот на него грозно засверкала ультрамариновыми очами ведунья грибовская. Миг — и Настя улыбнулась с Валериной подачи: нежно, радостно, её глаза наполнились светом взаимности. Пухлые губы прошептали: «я тебя люблю, я в тебя верю», пусть так, понарошку, не всерьёз. «Как же ты хороша, когда не злишься, — подумал Валера, созерцая Настино отражение. — Как ясны твои глаза. И как ты нужна мне. С того дня, как я знаю тебя, с того сна на операционном столе, с первой встречи в Гиблово — ты нужна мне. Нет! Ты была нужна и много раньше. С рождения, с первого вдоха. Я летел в Балясну к тебе — шахидским мотыльком на твой спасительный и гибельный свет. Мой любимый, желанный друг, моя сестрёнка-ведьмочка, моя кровь, мой маленький свирепый судья. Частица моего сердца, которая никогда, никогда не будет отдана никому другому. Которая никогда не будет возвращена мне, потому что я этого не захочу! Ты не слышишь моих клятв, но я клянусь, Настя, Nasty, моя Стоеросова, ненаглядная дура...» — Душа моя, дозволь спросить, — как можно деликатнее влез в его переживания Афанасий. — Ты все ж-таки ушицу будешь, или тебе опять овса с отрубями запарить?       Голая Настя Столетова растерянно проморгалась, потёрла нос и пробормотала: — Не-не, Афонь, я всё! Сегодня вы лошади не увидите. — Ну и славно. — Берзарин стыдливо прикрыл руками лицо, чтоб не созерцать девичьи прелести. — Жду тебя в башенке.