Ветрогон

      Агилла нёс подопечных через тёмный город. Настя сидела на спине у лилового духа и прижимала к себе полубессознательного Валеру. Честно признаться, Столетова побаивалась высоты. Это в ней было от папы. Оба, оказавшись на отдыхе в горах, шли на фуникулёр последними, а в самолёте садились рядом и держались за руки от беспокойства. И аплодировали по приземлении громче всех. Но сегодня Насте было некогда бояться. Она поддерживала Зорина и говорила с ним, умоляя потерпеть ещё немного. Наконец, они добрались до Цветково. Дух занёс Настю с Валерой на этаж и остановился у двери. Столетова набралась храбрости, готовясь к новому скандалу с Серёгой, повернула ключ в замочной скважине...       И поняла, что Серёга уехал. Мало того, что уехал — забрал все до единой вещи. Косуху, ботинки, рубашки, шлем от мотоцикла... Даже купленную «для дома» микроволновку умыкнул. В прихожей к зеркалу была прилеплена записка размашистым почерком: «Ключь под ковриком». И всё.       Настю встретил сонный, приветливо муркающий Чижик. Столетова испытала и печаль, и несказанное облегчение. Да. Вот так — было действительно лучше для всех. Так было правильно. Насте оставалось лишь вздохнуть и заняться откачиванием Зорина. Он был бледен, как Кикус в гробу, и, вероятно, так же холоден, если бы Настя отважилась на похоронах поцеловать бывшего в лоб. Столетова быстрее включила тёплую воду в ванной и принялась раздевать Валеру. Расстегнула все ремни и заклепки на его куртке, освободила от ботинок и верхней одежды. Принялась в полутьме стаскивать с его тощего торса футболку и, увидев живот, отпрянула с криком. Не сообразив сперва, что там, Настя испугалась огромной раны с торчащими кишками, но потом облегчённо выдохнула. Померещилось. На месте старого шрама у Валеры красовалась большая реалистично выполненная татуировка. Как будто прямо из живота наружу выползал ехидно скалящийся ксеноморф с когтистыми лапами. Выше, на груди, полукругом шла витиеватая надпись. Столетова провела по ней рукой, узнав буквы, сложившиеся в слово «NASTY». Никто не мог бы признаться в любви и преданности более оригинальным способом. — Зорин, ты в своем репертуаре, — прошептала, потрясенная открытием, Столетова.       Душа предательски затрепетала. Пока Настя рассеянно поглаживала Валерину грудь, тот открыл глаза и увидел себя полураздетым на ламинате в цветковском коридоре. — Всё хорошо, — улыбнулась ему ободряюще Настя. — Ты не ранен. Мы дома, я тебя сейчас в ванну горячую засуну и чаем напою. — Насть... — Валера понял, что она гладит его татуировку, и, смутившись, отвел глаза к стене. — Ты это... Блин. Трусы хоть оставь на мне. — Валер, ну о чём ты беспокоишься, — Столетова проверила, набралась ли ванная, и принялась стаскивать с Зорина нижнюю половину одежды. — Я тебя голым уже видела. Даже скакала на тебе и салатом кормила. И говняшки за тобой убирала. — Столетова... Как же стыдно, — простонал Валера. — Прости меня за всё это. Я наверное так и буду всю жизнь перед тобой извиняться. — Ты мой вечный «персональный сорт геморроя», помнишь? — улыбнулась Настя, тем не менее, краснея от вида его немаленького даже в замёрзшем состоянии достоинства. «Ну и конь!» — ни с того, ни с сего присвистнул внутренний голос в голове. — Со всех сторон красавец. Интересно, какой он в возбуждении?» Настя убрала похотливые мысли куда подальше, и пролепетала: — Агилла, помоги его помыть, пожалуйста.       Зорин понял, что его голого сейчас будет трогать за все места не только ведьма, но и всратый Сашкин дух — бывший брат, бизнесмен и бандюк Влад Скопидомов. — Б#######...       Спустя час, чистый и согретый Зорин тихо бредил под одеялом на своём любимом продавленном диване. Всё-таки, удар Леля не прошёл для него даром. Настя трогала Валерин лоб и понимала, что у него до кучи поднимается температура. — Даша... Дашенька... — шептал сбивчиво Зорин. — Дашенька.       Настя смотрела на седину в его волосах, на исхудавшее, замученное лицо. Чувство вины и раскаяние в собственной чёрствости накрывали её с головой. Настя понимала, какой несусветной глупостью была их долгая размолвка. В горестные моменты нужно не отталкивать друг друга, а оставаться вместе. Не делать вид, что тебе плевать на чужую боль, а поделиться теплом и сочувствием. Валера любил Дашку и мучился из-за её гибели не меньше, чем Настя. А ведь у него ещё остался на руках их со Светлой сынишка. — Дашенька, — продолжал тихо звать Зорин. — Дашенька, где Настя? Чего?       Слыша это, Столетова чуть не расплакалась. Взяла тонкую Валерину руку, припала к ней губами. Зорин, почувствовав её поцелуй, очнулся и сказал с улыбкой: — Представляешь, снилась Дарина... Сказала, что ты рядом. Я ей не поверил, проснулся. А ты рядом. Настя ещё раз поцеловала ему ладонь. — Я теперь всегда буду рядом. — Правда? — обрадовался Зорин. — И совсем никогда не уйдёшь? — Да, Валерочка, совсем. Тут он задумался и, хмуря брови, переспросил уже с некоторой опаской: — Вообще никогда? — Зорин! — надула щёки Настя. — Ну ты можешь хоть раз романтику не обломать? — Романтику, — засмеялся устало Валера. — Ладно, Насть. Раз ты хочешь в романтику... Я должен тебе признаться кое в чем важном. — Он посерьёзнел, и Столетова приготовилась слушать. — Тот кофе... Твой кофе, я его тоже делал с безоаром. Так вкуснее и сил больше. Знаю, я мерзавец, — сказал он, видя, как вытянулось Настино лицо. — Просто... То, что я люблю тебя, ты знаешь, синеглазка. То, что ты меня любишь, знаю я. А про безоар — был секрет бариста. Тебе будет, что вспомнить, если я не выкарабкаюсь. Или если Малюта меня грохнет. Что вероятнее. — Валер, — Настя всё же прослезилась, нагнулась к нему, расцеловала в обе щеки и поняла, что он горит жаром лихорадки. — Всё будет хорошо. Не умирай, пожалуйста. — У нас с тобой каждый год ролевая игра под названием «Валера, не умирай», да? — подколол её Зорин. — В прошлом году мы тоже чем-то подобным занимались. И тоже было так тепло, искренне. А потом вот... Полаялись. — Я без тебя больше не хочу, — призналась Столетова, достав градусник из его подмышки и увидев отметку в 39,2. Это притом, что питьё с парацетамолом Зорин принял полчаса назад. — Ну что ты, глупышка, — он провел горячей рукой по её виску. — Что ты перепугалась? Посмотри на Агиллу. — Лиловый монстр, исполнив поручения, замер в углу комнаты зловещей тенью. Он распластал крылья по стенам и прикрыл глаза, будто спал, но на самом деле был готов сиюминутно отразить атаку любого лазутчика. — Ты ж отчасти Берзарина, nasty, — помолчав, заявил Зорин. — И это значит, что тебе стоит только призвать меня. Только захотеть, чтобы я был с тобой. И я буду твоим дольше, чем бьётся моё сердце. Я не разлюблю тебя даже мёртвый.       Он был в сознании, но явно бредил. Настя оставила его под предлогом заварки чая и ушла на кухню. На самом деле в ней боролись эмоции и страхи. Хотелось, и казалось самым разумным решением позвонить в скорую помощь. Валера нуждался в госпитализации. Но притом Настя чувствовала на удивление ярко пробудившимся ведовским чутьём, что Зорина ей оттуда уже не вернут. Санчес тоже настрого запретила отправлять Валеру в больницу. Там его ждали с распростертыми объятиями прислужники Вия.       Настя щёлкнула кнопкой чайника и беспомощно примостилась на табуретку. Захотелось заплакать в голос, но Столетова понимала, что Зорина это не спасёт. Она заметила, что к ней напротив подсел такой же грустный и прибитый Афанасий. Поглядел исподлобья, как потерявшийся старый пёс, молча покачал головой. Настя потянулась к графу и вместо его запястья наткнулась рукой на скатерть. — У него жар начался. Граф испуганно захлопал глазами. — Как же... Отчего так, Настенька? Он ведь целехонёк. По всему так выспался бы и оправился! — Слишком долго лежал на холоде. А ему много и не надо. У него после химиотерапий иммунитет фиговый, — поведала Настя, что знала о Зорине и его трёх бронхитах прошлой зимой. Потом поняла, что слово «иммунитет» графу ничего не говорит, и объяснила: — здоровье у Валерки слабое. И не восстановился он ещё после прошлогоднего. Видели бы вы, как его чёрной кровью выворачивало, когда проклятье снимали. А ещё он ужасно похудел с лета. Он совсем не ест? — Почему же, ест, — смутился граф. — Когда я даю, ест. Он ведь летать принялся, Настасья Петровна. Это тоже много сил отнимает. Да и тоскует Валерий Николаевич. Как я понимаю, по вам.       Столетова зажмурилась, и поняла, что поздно — слёзы вновь побежали по щекам ручьями. Она поняла, что её душу покидают те эмоции, которые она столько времени копила для Валерки. Настя взяла с мойки полотенце и уткнулась в него, ужасно стыдясь перед графом собственной немочи. Тот деликатно подошёл к ней сзади и посоветовал: — Настенька, не время кручиниться. А чтобы успокоиться, вам выговориться нужно. Не сдерживайтесь, я отец его, я пойму. — Афанасий Фёдорович, я люблю Валеру, — вымученно проплакала Столетова в полотенце. — Поди ж ты, — растерянно пробормотал на это граф. — Значит, это взаимно. Опять меж потомками Берзариных и Столетовых то же сильное чувство, что и полтора века назад... Неужели она возможна, Настенька? Та же любовь после стольких лет?       Настя вынырнула из полотенца. Пару раз всхлипнула, припомнив, что подобный вопрос прозвучал в каком-то фильме. И, вроде как, правильно было на него ответить «всегда»¹. Но Настя больше не верила во «всегда» и потому призналась просто: — Возможна. Пока он не выбесит меня в край.       В тот же миг из комнаты с Валерой донеслось замогильное: — Афоня! Афонюшка! Афоня, ты тут? — Кличет! — Берзарин метнулся в комнату. — Бегу, кутенька! Что такое? Водицы поднести?       Валера, блестящий от пота, обвёл их с Настей лихорадочно-диким взглядом и торжественно провозгласил: — Ребят. Я только что придумал гениальный план, что делать с Вием. Надо взять... Сконструировать самый большой блендер, как адронный коллайдер. На несколько километров. Засунуть его туда и включить обратную скорость. Понимаете? Чтобы направления верчения у Вия и блендера были противоположны! И его взобьет! — серые глаза Зорина светились нездоровым энтузиазмом. Афоня жалостливо переглянулся с Настей. — Да, соколик, так и сделаем, — уверил он Валеру. Настя, всхлипнув, закивала. Зорин, видя их снисхождение, откинулся на подушку и застонал: — Афонь, я серьёзно! Насть. Блендер должен его взбить. Только нужен большой. Можно с фирмой «Вош» договориться. — Договоримся, Валерочка, обязательно договоримся, — Настя залезла за ворот его футболки и поняла, что она мокра насквозь. — Рубашечку ему сменить надо, употел весь, — тут же подсказал ей на ухо Афоня. — Ага, ща сменю, — кивнула Настя и пошла искать в шкафу хоть какую-нибудь мужскую футболку. — Ну почему, почему вы меня не слушаете? — простонал, чуть не плача, Валера. — Я же придумал... Афоня, ну зачётная же идея? Афонь... — Я тут, сынок, я тут, — граф присел на диван и пытался пригладить мокрые волосы Валеры. — Мы взобьём Вия. Вот ты поправишься, и взобьём. Кутенька мой. Птенчик. Прости ты меня, старика, не уберег я тебя... — и, отвернувшись в сторону, еле слышно прошептал одной Насте: — Ох, Небо, Небо. Гришка так же при смерти лежал, кликал, а я ничем помочь не мог. Худо быть развеянным, прав тут Стрый.       Столетова тем временем вдруг откопала в одном из шкафов целую стопку Валериных тёмных рубашек. А она думала, Зорин забрал зимой все шмотки в Реево! Но с его рассеянностью в находке не было ничего удивительного. Почти год Валерины вещи лежали в шкафу у Насти, словно ждали его назад. Словно он украдкой всё это время оставался рядом... — Настасья Петровна, дозвольте посоветовать, — осторожно обратился к ней Афанасий. — Ему бы мешочек полыни на грудь повесить. И дом окурить ею, все углы. Глядишь, огневица и отступит.       Настя с предельным недоверием покосилась на графа. — Способ верный, дедовской, — обнадежил её Афанасий. — А что ж вашему этому... не помог? — Настя, разумеется, имела в виду Григория. — А, ну да, проклятье. — Вот-вот, верно думаете, — не обиделся Афоня. — Есть у вас полынь? — По-моему оставалась в закромах у бабушки, — припомнила Столетова. — Пойдёмте, поищем.       Полынь и впрямь обнаружилась среди травяных сборов. В виде саше для заваривания. Настя хорошо помнила, как Софья Михайловна в детстве заставляла её пить невероятно горькую бурду и приговаривала, что «горечь у неё приятная, не злая». Якобы для хорошей работы желудка и от глистов. При воспоминании о глистах Настю передёрнуло — она слишком ясно представила себе картину недавней битвы Вия с невиданным Зоринским духом. «Ну и будет тебе полынь, псина сутулая», — решила Настя, выпотрошила все, что имелись саше в миску, часть засунула в мешочек от купленных серёжек. Он был маленький и как раз годился для цели. — Апчхи! — сказал на всё это Валера, дав надеть на себя мешочек. — Насть, что это... Апчхи! — Это полынь, — внушила Столетова. — Она должна тебе помочь. Сейчас ещё комнату окурим. — Так Афоня велел, да? — догадался Зорин. — Nasty, я его, конечно, очень уважаю, но... Мож’т, мне врача?       Он смотрел умоляюще. Впервые за день Валера выдал нечто адекватное. Но Настя поджала губы и настояла на своём: — Давай попробуем с полынью, и посмотрим, что получится.       Он не ответил. Утомлённо отвернулся к стене с видом «делайте, что хотите». Настя надула щёки и подожгла горку травы в миске. — Кхе-кхе, — да, дымовую завесу полынь давала, что надо! Только от этого смрада Валере как-то лучше не становилось. — Кхе-кхе... Насть... Мож’т мне из другой комнаты поможет... Ну пожалуйста, убери это. — Апчхи! Зорин, — Настя закрывалась рукавом кофты в тщетной попытке унять слезотечение. — Потерпи... Мне тоже плохо. Кхе-кхе. — Вот! Вот, Настасья Петровна, выходит из него огневица-то! — приговаривал, следуя по пятам за Столетовой, Афоня. — Из меня, кажется, тоже выходит, — плакала Настя. — И чудесно! Дымите на каждом углу, красна девица. Гоните её прочь! — А-а-а...       Несмотря на Настин героизм и мудрость предков, к середине дня температура у Зорина подползла к сорока. Стало ясно, что дальше тянуть с консервативным лечением нельзя. — Настасьюшка, — самолично не выдержал граф. — Будем честны друг перед другом. Полынь не помогла. А если и впрямь скорую вызвать? — Нет, — покачала головой Настя. — Нельзя ему в больницу! Его там Яхонтов убьет. В больнице вообще убить проще! — Охти Господи, — граф принялся нервно дымить трубкой, и Настя решила не гнать его на балкон — всё равно квартира вовсю смердела полынью, а кроме того, табак Берзарина в воздухе живого мира не ощущался. — А у вас лекари знакомые есть? — Да есть... — замялась в нерешительности Настя. — Вика. Но она не врач, а ветеринар-ипполог. — А кто это? — не понял Афоня. — Доктор по лошадям. По старому коновал. — Ой, нам это подходит! — радостно сообщил Берзарин. — Ещё как подходит. Валерушка очень любит конём становиться... Не пойму, правда, почему такая страсть к конскому роду. Настенька, пригласите сюда вашу Вику! — Она ещё и ведьма Цветково, — доложила Столетова. — Не Хлебородова ли её фамилия? — сразу догадался Афанасий. — Да! — Настя удивилась обширной осведомленности графа, а потом вспомнила, что он был в своё время Вием Балясны. — Тем паче вызовите. Хороший род, достойные люди.       Настя набрала Викин номер, предполагая, что та опять с ранья на вызовах по конюшням. Так и оказалось. На фоне разговора постоянно кто-то ржал и фыркал. — Привет, дорогая, времени мало, я на кастрации! — доложила Хлебородова. — Что, мальчик на шею совсем уселся и ножки свесил? — Свесил, Вик, — кивнула Настя. — Заболел ещё. И его убить хотят. — Да-а-а, он тебе скучать не даёт, — усмехнулась Виктория Владимировна. — Думаешь, хорошая идея лечить собаку лошадиным доктором? — Что? — не поняла Настя. — Ну он же не под безоаром? Стало быть — не жеребец. Так что, лучше обратись к Пете, насколько я помню, он у тебя кинолог. — К папе? — удивилась Настя, но больше тому, как такая здравая мысль не пришла ей самой в голову. — Ну конечно! Он ему поможет лучше меня. Всё-таки собаки — Петин профиль. Удачи! — Спасибо, Вика! — пискнула Настя. И, повернувшись к Берзарину, озадаченно сказала: — Она велела позвать папу. Он у меня ветеринарный кинолог. Это по собакам, — пояснила она Берзарину. — Вот же...       Насте моментально припомнился и страшный сон про щенка, и «пёсья кровь», и «псина сутулая». И слишком светлые для человеческих Берзаринские очи. — Афанасий Фёдорович, а при чём тут собаки-то? — Настя потрясла перед носом Берзарина телефоном. Тот было потупился, а потом вывалил Столетовой, как на духу: — Ну не убивал я ту девицу, Анну-Луизу! Не смог! У неё была фретцийская гончая, немолодая уже сука. Ну и... Словом, я уплатил за жизнь девицы «кругленькое», как вы изволили выразиться, и отпустил её в бегство. А Гришка получился от собаки. Наверное, в Берзариных много осталось собачьего, ведь меня тоже от севирьской лайки получил отец. Так-то, Настя. Признаться гадко, но уж лучше так, верно?       Настя выслушала эту дичь и покраснела от возмущения. — Вы что, убили собачку?! — Тьфу ты! — сплюнул в досаде граф. — Настасья Петровна, я сам давеча видел вас на проспекте с говяжьим бутербродом! И яишенку с беконом вы за милую душу кушаете. Ну не будьте вы ханжой, вам не к лицу! Звоните лучше тятеньке! Валерушку спасать надобно, а не обсуждать нюансы его происхождения!