Ветрогон

— Папуль, приветик! — постаралась как можно ласковее пристать Настя. — Ты дома? — Как раз с работы еду, буба, — ответил Пётр Владимирович.       Папа отболтался на сутках в ветеринарке и, конечно, очень устал, но Валера был важнее. — Пап, слушай. Помоги по специальности? — Настя начала аккуратно примазываться к отцу. — Ну чего, говори. — Тут... В общем, нужна твоя профессиональная помощь. Можешь заехать ко мне домой? — Буб, с Чижом что? — напрягся папа. — Да не с Чижом, — Настя погладила пушистого друга. — С Валерой. Ему плохо, а в больницу нельзя. — Почему нельзя? — прозвучал логичный вопрос, которого Настя так боялась. — Ну нельзя в общем, приезжай! — Столетова вовремя вспомнила о даре ведуний убеждать и попыталась воздействовать на папу. — Приеду, — буркнул тот. — Я вообще уже приехал, паркуюсь. Буб, но если с ним прям плохо, надо скорую вызывать. А то ветеринаров сажают за помощь людям! Как ты знаешь, между прочим. Сама же ветеринар! — Знаю, — смутилась Настя. — Папуль, ты очень нужен. — Ну раз нужен, то встречай, — услышала Настя одновременно со звонком домофона.       Афанасий вздохнул с облегчением и вытер лоб платком. — Неужто поможет? — А то. Он очень добрый, — Настя нажала кнопку открытия двери. — Хоть и своеобразный. — Так-с! — ввалился в квартиру, некогда принадлежавшую его матери, Пётр Владимирович. — Ну, показывайте, что там у вас. О, здравствуйте! — папа вдруг заметил прикинувшегося было ветошью Берзарина и полез к нему с протянутой рукой. — Петя.       Граф с видом крайнего офигения протянул Петру Владимировичу ладонь в обратку, и, конечно, Настин папа по ней промазал. Непонимающе оглядел свою руку, перевёл взгляд карих глаз на Берзарина. — Не понял? — Это Афанасий, отец Валеры, — поспешила познакомить их Настя. — Афанасий, это мой папа. — А ты ж вроде говорила, у него отец-то того... — без стеснения напомнил Пётр. — Не-не, это у другого Валеры, — Настя утолкала Приблудова в комнату, косясь на хлопающего глазами Афоню. Но и тут Петра ждал сюрприз. — Ох ты ж ёпрст! — громко воскликнул он на Агиллу. — Буба, нихрена себе инсталляция. — Петр подошёл к духу, подёргал его за рога на подбородке. — Как живой прям.       Настя поразилась не столько железной выдержке Агиллы, сколько тому, что её отец увидел духа! Она тайком обернулась на Афоню. Тот развёл руками. — Так-с, Валерка, — узнал Пётр беднягу Зорина. Тот вяло глянул на Приблудова и шепнул: — Привет, дядь Петь. — Ну, рассказывай анамнез, буба, — начал допытываться папа. — Что он такой невесёлый у тебя тут делает. — Да вот, — махнула на Валеру Настя. — Дорисовался в парке по холоду. — Искусство — это хорошо, — определил папа. — А температуру мерили? — Да. — И как, понравилось? Пётр был тем ещё хохмачом. — Пап, тридцать девять и девять. — Много. На скорой кататься не хочет? — Не хочет. — Мужик. Умрёт, не пикнет. Уважаю, — простебал на серьёзных щах Зорина Пётр. — Ну что с ним делать. Давай его послушаем. Афанасий, что встал, как неродной, садись, в ногах правды нету, — Пётр кивнул графу на кресло. Тот послушно уселся и стал молча наблюдать за Приблудовым. — Ридли Скотт, наш человек, — оценил Пётр Валерину татуировку на животе. — Что ж он у тебя так иссох-то, буб. Наркоманит, чтоль. — Дядь Петь, — обиженно просипел Валера. — Ты вообще молчи, ты на правах собаки. А это что? Оберег. И ладанка, — Пётр покрутил в пальцах сперва безоаровый перстень, а потом мешочек с полынью. — Да это так, полынь, пап, — сконфузилась Настя. — А. Хорошо ещё подорожник прикладывать. Тоже, как рукой снимает. — Приблудов откинул мешочек и перстень Валере на спину. — Дыши. Глубже дыши. Не дыши, — он перешёл к прослушиванию области под лопатками, свесил сокровища Валере обратно на грудь. — Ага, слышу. Вдыхай, тут больно? — Угу, — подал знак Валера. — Молодец, хороший мальчик! — папа потрепал Зорина по макушке. — Я бы поставил уже бронхопневмонию по правому лёгкому. Открывай рот. Язык давай сюда. Буба, а что от него аммиаком попахивает? Он давно мочился?       Настя испуганно переглянулась с Афанасием. — А он не мочился, пап. — Валерка, так жму, больно? — А-а-а... — выгнулся Зорин, когда Приблудов опытной рукой надавил ему на поясницу справа. — Молодцы, что вовремя заметили! — задорно воскликнул Пётр. — Парню вдобавок почку замкнуло. У него ж одна почка, да? — Д-да, — промямлила Настя. — Хорошее дело этюды на природе, полезное, — одобрил папа. — Буб, я до машины. Придется ему помимо ношения полыни фуросемид прокапать, баралгин, ну и ещё кой-чего.       Он, не мешкая, отправился вниз. Афанасий увёл Столетову в кухню и там поинтересовался: — Настасья Петровна, вы уж меня простите, но вам известно, что ваш отец — колдун? — Ведун, — поправила Настя. — Он единственный бабушкин ребёнок. Это наш семейный прикол. Я стала ведуньей Грибово по бабушкиной линии, но через папу. — Такого не может быть, — сразу определил Афоня. — Ведуньи первенцами рожают только дочерей, как колдуны — сыновей. Это непреложный закон нашей природы. Настя пожала плечами. — А у нас — так. — Кто отец Петра? — прищурился Афанасий. — Ваш дед по отцу, кто он? — Этого никто не знает, — сообщила Настя. — Бабушка так и не раскрыла секрет, от кого получился папа. Но сомневаюсь, что от собаки! — И ваша бабушка после родов, вестимо, выжила. А вы, стало быть, отцова первенка. — Берзарин не обратил внимания на подкол. — И папин единственный ребёнок тоже, — прибавила Настя. — Что вы, что Валерушка меня изумляете, дети, — признался Афанасий. — У того мать жива, у тебя — отец-колдун со старшей дочерью-ведьмой. Чёрт-те что творится. Надо бы разобраться во всём этом, что-то мне подсказывает, что это крайне важно для всех нас, — пробормотал, потирая висок, граф. — Вы не приёмная? Хотя, — он перевёл взгляд на фотографию Настиной бабушки под стеклом серванта, — вижу, что нет. Настя, удивительно ведь, вы не находите? — Ещё как нахожу! — шикнула Столетова графу, но тут опять явился Пётр. Развесил капельницы, ткнул Валере в вену. — Ну вот, аккуратненько моем его и ждём. Буба, чаю, — он махнул дочери рукой, как собаке. — Ты торт доела? — Нет, папуль, будешь?       Настя шмыгнула на кухню приготовить папе поесть. Афоня и там от неё не остал. — Агиллу ладно. Но меня он почему видит? — зашипел Афанасий. — Потому, что он — Берзарин по бабушке опять же! — объяснила, как можно тише, Настя. — Хорошо. Допустим. И ты меня видишь, и он меня видит. Хотя это странно, он же не глава рода! Но... Кого он мне напоминает? Настя, я прикидываю по родам... Ты лучше скажи мне, у него колдовские способности есть? Ты подмечала что? — Ну он стебун великий, — улыбнулась Настя. — А еще отличный доктор. Папа вечно хвалится, что у него ни одного мёртвого зверя нет на счету. Все, с кем он работал и кого спасал — выжили. Мне почему и за Валерку сейчас спокойно, папа его откачает. — Да что ты говоришь... — призадумался Берзарин. — Среди всех пяти колдовских богов такой силой никого не награждают. На моей памяти так точно! Вот ведь Пётр: сам колдун. Мать — ведовского рода. Дочь — ведунья. Спасает жизни. Настя, ей богу. Вот хоть отсеки мне руки... Да, я понимаю, не получится, — поправился Афоня. — Но это ж Хорз, как он есть. — Хорз?! — шикнула Настя. — Буба, чаю!!! — заголосил из комнаты папа, напоминая о себе. Та принялась собирать Петру чай с десертом. — Мой папа — Хорз? — повторила вопрос Настя. — Твоя уважаемая бабушка изволила согрешить с колдуном, Настенька. Это ясно, как божий день. Причём, с колдуном не последнего пошиба, иначе зачем ей было унести его имя в могилу? Тебе же известно, что от браков колдунов и ведьм могут родиться... — Хорз и Чернобог, знаю! — кивнула Настя. — Суперколдуны! — Вот то-то и оно, милая, — опасливо водя глазами по кухне, сообщил Афанасий. — Разрази меня смерч... Второй раз.       Папа честно отсидел с Валерой обе капельницы и вкатил ему какой-то крутой собачий пролонгированный антибиотик. Потом замученно сказал: — Такс, ты не против, если я во второй комнате посплю часок? Будут подвижки в состоянии, растолкаешь, — и умотал на кроватку.       Пётр Владимирович был человеком простым и без комплексов, что Насте всегда в нём нравилось. Он никогда и никого не стеснялся, мог открыть входную дверь в труселях, без обиняков спросить гостя о размере зарплаты, а уж коры лепил только в путь. Но притом — излучал, как солнышко, свет, доброту и надежду. Бабушка, Софья Михайловна очень гордилась сыном и часто приговаривала, что Петя ей лучший подарок. От кого, правда, так и не довелось узнать. «Достойный мужчина», — всегда с особым уважением говорила она про неизвестного науке деда и тепло улыбалась при этом.       Настя сидела с Афоней на кухне, обдумывая всё это, пока Валера в одной комнате, и Пётр в другой мирно спали. И тут Настин телефон завибрировал звонком мессенджера «Всети». Столетова ещё с утра сообщила взволнованному Игорю, что пропавший в который раз Валера находится у неё. Но теперь звонила Натела. — Здравствуй, дорогая, как вы? — поинтересовалась она. — Ничего, Натела Вахтанговна, — уныло ответила Настя, не желая пугать Зорину болезнью сына. Но та и сама решила напугать по полной. — Нико заболел, — призналась она. — Пришлось даже врача вызвать. С чего непонятно. Настя, у моего дурака всё хорошо? — Да он тоже заболел, — решила сказать правду Столетова. — Лежит вон, температурит. — У тебя, что ли, лежит? — с еле уловимой радостью в голосе спросила Натела. — Ага, у меня, — вслед ей улыбнулась Настя. — Ну тогда понятно всё с мужиками. У них один мозг на двоих. Пусть позвонит, как будет в состоянии.       Настя положила мобильник на стол и виновато улыбнулась Афанасию. Тот мягко улыбнулся в ответ. — Я всех вас попроклинала, псы сутулые, — заявила Столетова. — Нико тоже отхватил. — Да уж, ведьма, дала ты маху, — беззлобно пожурил её Афоня. — Нет, ну а что он? — Настя махнула рукой в комнату. — Вы вообще видели его червяка? Как можно не испугаться до усрачки такой крипоты? — Понимаю тебя, — кивнул Афоня. — Но и ты, ведьма, должна понимать свою мощь. Любые слова имеют силу, а уж ведовские — особенно. Потому, Настенька, следи за тем, что вылетает у тебя изо рта. Как это у вас, у молодежи говорится? Фильтруй базар. — Хорошо, Афанасий Фёдорович, — сконфузилась Столетова. — Извините, пожалуйста, за весь род. — Поискрили и забыли, — великодушно простил её Берзарин. — Эх, Настенька, ваша с Валерушкой беда в том, что вы оба очень и очень молоды для своих венцов терновых. Но что тут поделать? Хвала Небу и Земле, что они к вам, как видно, благоволят. — Он ласково улыбнулся притихшей девушке. — Да и как не благоволить таким чудесным юнцам? Настя, Настя, — покачал граф седой головой. — Я ведь тоже грешен, дурень старый. Не поверишь. Когда мой сокол меня призвал в наставники, я поначалу отпирался. С какой стати меня? Отчего бы не Викентия, не деда? Ну кто я ему? Не желал я с ним дела иметь оттого, что он вылитый супостат мой, Григорий. Больно это, смотреть на него и помнить лиходейства сыновние. Еле согласился — всё ж таки быть проводником главе рода — честь для колдуна. Солгал Валере, что я мираж, сгусток знаний. Учебник, понимаете ли. Боялся прикипеть. Знал, что могу, мягкосердечный пёс. И вот ведь как, Настасья Петровна вышло. С Валерой и впрямь начал забывать, что он мне не сын взаправду. Всё норовлю его сынком назвать, и жду, что он тятькой меня покличет. А Гришин образ как ветром из ума выносит. Будто всегда у меня был Валера. Прикипел я к Валерушке моему, так, как к родному сыну не прикипал, Настасья Петровна! До чего же он парень славный и благочестивый! Берзарин в наилучшем исполнении! Широкая душа, открытый разум, смелое сердце. Как хочется, чтобы он сохранил род! И страшно за вас, и радостно, Настя, что хоть в посмертии я обрёл достойных потомков. Даже Гришке готов простить его деяния лишь за то, что он ваш прямой предок. А уж за вас-то с Валерием Николаевичем я готов стоять всем духом, что называется!       Тут они услышали шаркающие шаги в коридоре и обернулись на звук. Держась за стенку, к ним пришёл Валера. Прищурился болезненно от света, бьющего из кухни, усмехнулся посиделкам Насти с графом и буркнул: — Если чо, я не уши греть. Я в сортир.