Ветрогон

      Ещё никогда в жизни Настя не радовалась звуку чужого мочеиспускания. С Зориным превратиться в такую же дебилку, как он сам, не составляло труда. Она переглянулась с Афоней, тот улыбался с не меньшим облегчением. — Поднялся, — шепнул старый граф. — А ночью ещё голову не мог удержать. — Это всё папа, — похвалила Петра Настя. — Я ж говорила, он поможет! — Удивительная у вас семья, Настасьюшка! — благодарно сказал Берзарин. — У вас... У нас, вообще-то, — напомнила Настя Афанасию о происхождении Приблудовых. — Да, всё верно. У нас.       Валера, пошатываясь, выперся из туалета и завалился на табуретку в кухне. Настя коснулась ладонью его лба и поняла, что кожа стала заметно прохладнее. Жар спадал. — Иди, ложись, — чтобы лучше прочувствовать Валерино состояние, она поцеловала его в лоб. — Есть хочется, — пожаловался в ответ Зорин, и, заслышав такое, Афоня аж поднял брови. — У тебя же припасены те замечательные хлопья с молоком и мёдом? Которыми мы с тобой хрустели на завтрак... Когда я тут жил. — Сейчас сделаю, пойдём в постель, — Настя помогла ему подняться и, придерживая, отвела обратно в комнату. Афоня отправился за потомком. — Как ты, Валерий Николаевич? — когда Столетова умотала на кухню, граф деликатно присел на край дивана поближе к изголовью Валеры. — Лучше, — вздохнул тот. — Дышать немного больно. Но хоть живот отпустило... И сил прибавилось. Капельницы — великая вещь. — А я, Валерушка, повиниться пришёл. — Афанасий смиренно потупился. — В непослушании. Ты, как глава рода, имеешь полное право меня наказать. — Ты о чем, старина? — нахмурился Валера. — Давеча в парке я тебя ослушался, позвал Столетову, хоть ты и просил этого не делать. Теперь вот, Валера, готов ответ держать за своеволие. — Афонь, да ты что, — Зорин потянулся к Берзарину рукой. — Тебе не за что извиняться! Это я должен тебя отблагодарить, ты мне жизнь спас в который раз. И если могу что-то сделать для тебя, ну, я не знаю, как благодарят предков, то я готов. Ты же лучший тятька на свете, Афанасий Фёдорович.       На такие тёплые слова граф прослезился и стыдливо промакнул глаза платком. — Да будет тебе, сыночек, я счастлив помогать и быть у твоего крыла. — Не, я серьёзно. Мож’т тебе машину для духов купить или ещё что? Что там у вас считается крутым? — Есть кое-что, — смущённо почесал висок корешком трубки граф, — только тебе уже никак не удастся отблагодарить меня перед родом. Наследником твоим мне не бывать. — А, ты о воплощении, — догадался Зорин. — Ну прости, тятенька, придётся дождаться, пока Нико вырастет. Кстати, мне мерещилось, что он плакал. — Нико тоже захворал, — доложил Афоня. — Но, насколько я знаю, сейчас все благополучно. — Ничего себе, как сильна наша с ним связь, — удивился Валера. — Мама звонила? А где мой мобильник, Насть? Он обратился к вошедшей с подносом еды Столетовой. Тут была и миска с любимыми хлопьями, и бутер с сыром, и сухофрукты, и порезанное дольками яблочко. — Ого. Спасибо тебе, картошка-синеглазка, — с признательностью сказал Валера. — Держи свой телефон, — та бросила Зорину аппарат с битым экраном. — Игорь обещал заскочить в Цветково. Тебя проведать. — Здорово, — Зорин созвонился с мамой, узнал, что Нико спит, и с ним всё хорошо, а после принялся с аппетитом хлюпать молоком и хрустеть хлопьями. — Серёга на смене?       Настя присела напротив в кресло. — Серёга ушёл, Валер. Насовсем. Забрал вещи.       Тот перестал жевать, проглотил хлопья, отложил ложку. — Насть, это опять из-за меня, да?       Столетова помотала головой. — Из-за меня. — Тьфу ты, блин, — Зорин на удивление хорошо помнил то, в чём признался Насте в недавнем лихорадочном бреду, но ради благополучия Столетовой решил замять это. — Насть, надо его вернуть. Давай я позвоню... — Нет, Валер, — Столетова пересела к нему на диван, запустила пальцы в непослушные волосы. — Хватит, не надо. Я не хочу, чтобы на этом диване спал кто-то кроме тебя. Довольно чужих в моей жизни.       Зорин отложил поднос с едой и заметил, как Афоня, лукаво улыбаясь, растворяется в воздухе. Граф решил оставить их поговорить наедине. Настя смотрела на Валеру пронзительно-синими глазами, нежно поглаживала по затылку маленькими пальчиками. Он выдержал её долгий, манящий, непривычно тёплый взгляд и, сглотнув, сказал: — Ты уверена, что делаешь правильный выбор? Я ведь уже пообещал всегда быть с тобой. Меня ты в любом случае не потеряешь. А Баяныч такой хороший парень, без проблем со здоровьем, без загонов, без вредных привычек и врагов... — Слишком хороший, — прервала его Настя. — Валер, он слишком хороший. Для себя, для других. Хороший напоказ. И он хочет, чтобы я была такой же хорошей, идеальной, как он сам. А я не хочу быть идеальной. Я хочу оставаться собой. С тем, кто примет меня такой, какая я есть.       Валера насмешливо и понимающе ухмыльнулся, пожал худыми плечами: — Что ж, ладно.Тогда, nasty, мы найдем тебе полного, отбитого говнюка. Все, как ты любишь, Придурова. — У меня уже есть одна псина сутулая, — отрезала Настя, вглядываясь в точёные Валерины черты, пересчитывая пушистые чёрные ресницы, обрамляющие доверчивые светлые глаза. — И мне её ужасно не хватало!       Валера в ответ потянулся и робко провёл ладонью по гладкой Настиной спине. Сорочьи глаза Зорина залучились нежностью, хотя сам он оставался сдержан. — Свод. И эту дуру я терплю уже три года. Жесть. Почему ты не обняла меня, когда я тебя попросил? — задал он терзавший его столько времени вопрос. — Я безумно в этом нуждался. У Насти задрожали губы, васильковые озёра плеснули через край слезами. — Я тоже. Ещё не поздно? — с надеждой спросила она. — Для тебя — никогда не поздно, — был ответ, после которого колдун и ведьма вцепились друг в друга и сжали крепко-крепко, будто оба боялись того, что какая-то злая сила окажется способной разорвать их объятья и разлучить навеки. — Я люблю тебя, Насть. Я так тебя люблю, — услышала Столетова у самого уха и сжала Валеру ещё сильнее, чувствуя, как его сотрясают рвущиеся наружу пополам с кашлем рыдания. Она и сама зарыдала, непонятно, то ли от счастья, то ли от боли. — Я тоже тебя люблю сильнее всех на свете. Прости меня. — Нет, ты прости, — оба понимали, что извиняются не друг перед другом, а перед той, которую любили оба, и не смогли спасти. Они плакали, не размыкая объятий, будто отпускали на волю чувства. Настя понимала — наконец-то она делает то, что велит её душа. Она была с тем, с кем должна быть. — Мой колдун. — Моя ведьма.       Вжимаясь в тощие рёбра Зорина, Настя невольно вспомнила, как год назад сравнивала между собой Серёгу и Валеру. Тогда ей казалось — проклятая Зоринская красота, холодная и тёмная, слишком чужда ей. Слишком далека от тёплого домашнего уюта и надежности, какие Настя углядела в Серёге. Только вот тепло Баянова чуть не заставило Настю прокиснуть, как позавчерашние щи на плите, а его надежность коснулась лишь лучших времен. Холод Зорина в самое чёрное время оказался родным и согревающим. Так светится новогодняя ёлка в полночь чудес. Так сияют во тьме путеводные звёзды.