Ветрогон

      Через пару часов восстал ото сна папа Петя. Удостоверился, что Валере лучше, но пообещал, что завтра опять придёт по его душу с капельницами. И отправился в соседний с Настиным дом досматривать сны.       Утром у Зорина начался сильный, сухой кашель, причём он заходился им и клянчил у Насти «айкос» — очень хотелось курить. Ведьма, естественно, послала бы Валеру куда подальше с его курением, если бы не боялась тем самым проклясть по новой. Афоня, видя мучения «дорогого мальчика», решил вместе с ним временно воздержаться от курения трубки. И принялся страдать не меньше. Словом, графья Берзарины к концу утра уже держали зуб на ведунью Грибова, но та была кремень, а не девка. — Вот же, — понуро выхаживал по комнате Афанасий, то и дело поправляя галстук. — Вот ведь трупёрда¹! — А ты думал... — помахал ему карандашом Зорин. Он решил занять воспалённый от нехватки никотина мозг рисованием. — Это крошка-тиран похлеще Тиронова. С Севой хоть договориться можно. А со Столетовой, — он снова сокрушённо махнул карандашом. — Я всё думаю, Валерушка, — продолжил наматывать километры по комнате страдающий граф. — Неужели ты так сильно любишь её? Так сильно, что готов был отдать другому ради её счастья? — Ну ты ж, Афонь, так сильно любил сына, что позволил ему убить тебя в битве ветров? — парировал с дивана Зорин. Потом, видя, что Афанасий стал ещё несчастнее, добавил: — Сдается мне, самопожертвование — это фамильная глупость Берзариных.       На это старый граф примостился к нему на диван и заглянул в рисунок. Зорин выводил карандашом фретцийскую гончую в беге, и прекрасно передал движение стремительной, гладкой, как ветер, собаки. — Отчего же глупость, — подумав, рассудил Афоня. — Нет, Валерушка. Если совершать самопожертвование с целью отличиться или потешить самолюбие, то это, безусловно, глупость. Ведь ничего же не поиметь в обрат. Жертва есть жертва. — Валера остановил движение карандаша и воззрился на предка, ожидая услышать очередное наставление. — Но ежели платишь жизнью за то, что тебе дороже её самой, разве не становишься ты счастливее и богаче многих тех, кому не дано это испытать? Вот Вию. Не дано познать, что такое любовь превыше жизни. Потому что для него жизнь превыше совести и чести. Значит он беднее нас с тобою, хоть и присвоил богатства под Сухаркой! А Гришка? Стал он счастливым, убив меня? Сам ведь звал при смерти. Кликал: «тятенька, приди, тятенька спаси». А что мог сделать тятенька, коли он мёртвый? Не сумел Гришка распорядиться подаренной ему жизнью, чуть весь род не загубил. — Или спас, — прокашлял Валера. — Что говоришь, кутя? — не понял Афанасий. — Спас, — повторил Зорин. — Все другие балясненские рода истреблены Яхонтовым. А Берзарины выжили благодаря Григорию. Хоть как, но выжили. Во всем плохом можно найти плюсы, Афонь. Согласись? — Хм, — задумался тот. — А ведь я с такой стороны и не смотрел на это. Ты прав. — Он не был лучшим Берзариным, — Валера принялся вновь за рисунок. — Но он был Берзариным. Он радел за процветание Берзариных. Как бы там ни случилось. И его решение перед смертью тогда действительно очень помогает нам сейчас. Не отдай он силу Яхонтовым, не соверши уговор, нас бы тоже истребили, Афонь. Этого нельзя отрицать. То, что сделал Григорий, можно считать жертвой ради сохранения потомков. То есть, нас с Настей. — Спасибо тебе на добром слове, — с чувством сказал Афанасий. — Я думаю, поэтому Свод и создал меня похожим на него, а Настю — на Аграфену. Чтобы дать нам с ней возможность исправить прошлые ошибки, и сделать так, как угодно Своду и Тверди. Ну, то есть, Небу и Земле.       В этот миг вошла Настя, Афанасий вздрогнул. Но Столетова не слышала их рассуждений. Она принесла Валере весьма знакомую баночку и заявила: — Слушай, Зорин, я тут у тебя в кармане нашла. Без надписи. Пахнет ментолом и камфорой. Это растирка? Валера по-быстрому переглянулся с предком и сказал: — Да, лечебная. От головы, там, от жопы... — Давай, я тебе намажу спину и грудь, пока папу дождёмся? А то слушать, как ты лёгкие выкашливаешь, невозможно. — Давай! — охотно согласился Валера и стащил рубашку. — Мажь, да погуще, погуще можно.       Настя загребла мазь и принялась растирать Зорина. По комнате разлился резкий аромат масел. — Фу, как пробивает! — поморщилась Столетова. — Да, отличная мазька! — Зорин украдкой подмигнул притихшему с платком у лба Афанасию. — Можно её ещё на прыщики наносить, вон у тебя парочка на лбу, и на подбородке красненькое пятнышко тоже. Настя послушно потыкала мазью себе в высыпания. — Восточная какая-то? — У-у, самая, что ни на есть, — похвалил Зорин. — С солями Сонного моря. — Супер, — заулыбалась Настя и поцеловала Валеру в плечо. — Всё, одевайся. Я пошла суп готовить! Хочу по Викиному рецепту борщ, ты как? — Люблю борщи! — Валера блаженно потянулся в постели.       Настя ускакала на кухню, а Берзарины тихо и очень злорадно рассмеялись. — Валерий Николаевич, мил друг. Ну повеселил. — Тише, тятенька родимый. Главное веселье ещё впереди, — Зорин заглянул под ворот застёгнутой рубашки. — О-хо-хо! Растут, бл#, Афонь, сотка, растут! Же-е-есть, какое годное зелье. Вот бы наша медицина так работала.       Берзарин вытер слёзы смеха и достал каталог магазина с Бобовой. — Я, пожалуй, посмотрю противоядие, кутенька. А то нам с тобою худо придётся. — Здравая мысль!       Тем временем в кухне раздались визги и испуганные причитания. Валера с Афоней услышали, как поварёшка упала в раковину, потом раздался гневный топот в коридоре, и к графьям вломилась покрытая бородавками Столетова. — Вы два пса бешеных совесть нахрен потеряли?! Что это такое?! Что, я вас спрашиваю!!!       Берзарины грянули громогласным хохотом. Валера задрал рубашку и показал Насте пупырчатую грудь. — Твою налево! — завизжала Настя. — Как вас не проклинать, скажите мне оба! Теперь что, в комплект к молодому мне ещё и этого хмыря терпеть? Вот старый пёс, молчал ведь! Афанасий!!!       Она выставила к трясущемуся в припадке графу руки, такие же бородавчатые, как и кожа Зорина. Тот почти подыхал от смеха и кашля, радуясь тому, что его прикол удался на славу. — Убью, — решила Настя и метнулась на балкон. — Она за посохом пошла? — вылупился на графа Валера. Тот повёл плечами. — Тятька, я ж не сбегу в таком состоянии. — Хуже того, соколик, на средство для выведения бородавок тоже нужен предзаказ. — Что?! — Зорин не успел выругаться, как «глазчатая картошечка» прилетела назад и принялась охаживать его бабкиным посохом. Надо отдать Насте должное, она работала не во всю силу, а лишь чтобы как следует припугнуть Зорина. Это были неболезненные тычки, но Валера кричал от безысходности, ржал и умолял Настю успокоиться. — Я тебя спасала! Я тебя несла! А ты! — Между прочим, это сейчас самый модный тренд у колдуний, спроси кого хошь! — пытался оправдаться Зорин. — Я тебе дам тренд! — пищала в негодовании Столетова и ведь вправду давала, но не того, чего хотелось бы Валере. — Nasty, соблазн поквитаться с тобой за проклятье оказался слишком велик! — отбивался Зорин. — Не кипяти, мы всё пофиксим! Исправим, то есть! Обещаю, — он сполз с дивана и забился в угол. — Не бей меня, пожалуйста! Я же тебя не бью! Ещё и улететь не могу. И потом, я тоже в бородавках! Это весело! — Очень весело! — Столетова сдула назад выбившуюся из хвоста прядь. — Ух, Берзарины! — она погрозила жабьим кулаком согнувшемуся впополам от смеха Афанасию. — Что мы скажем папе, когда он придёт его лечить?       Тут колдунам резко стало невесело.       Папе пришлось соврать, что Зорин вкупе со всеми неприятностями подхватил ветрянку и заразил ею Настю. — Какой интересный парень, наш Валерка, — философски заключил папа из прихожей. — Суметь повторно заразить человека ветрянкой, это талант. Вы ж с мамой переболели, когда тебе было два года.       Потом глянул на сыпь у ребят и поморщился. — Не ветрянка. Папилломы какие-то. Буб, вообще, люди кондомы не просто так придумали. Я его, конечно, прокапаю, но сходите-ка вы на досуге к венерологу. К тёте Марине Рукодайной, например. Могу ей позвонить, если тебе самой ссыкотно. — Спасибо, папуля, — пискнула Настя и убийственно посмотрела на Валеру. — Рукодайные — ведовская фамилия, — привычно подсказал было из кресла Афоня, но потом, поняв, что Петя его слышит и непонимающе хмурится, заткнулся.       А вечером в Цветково заявился решительно настроенный Игорёк. Увидел совершенно больного, и столь же счастливого Зорина. Стиснул его руку, словно решался спросить друга о чём-то серьёзном, а потом выдал: — Гамарджоба. Что с тобой происходит, а? Колись начистоту? Только не отшучивайся, потому, что я действительно хочу помочь.       Валера совершил глубокий вздох и поморщился от боли. — Игорёк, батони. Тебе можно доверить сокровенное?       Чернов усмехнулся. — Зорин. Давай я тебе напомню. В семнадцать лет я видел тебя облысевшим и держал над тобой капельницу с химией в больничном тубзике, пока ты блевал. Так ты о чём вообще?       Валера с Настей кивнули друг другу, а потом Зорин признался: — Чернов. По большому секрету и только тебе. Надеюсь, дальше этой комнаты информация не пойдёт. Я — потомственный колдун. А Настя — ведьма.       От последовавшего затем гомерического ора Игоря Чиж рывком спрыгнул с кресла и умотал вон из комнаты. — А-ха-ха-ха! — веселился Игорь, пока Валера раздумывал, треснуть ли Чернова по башке или выкинуть что-нибудь эдакое, чтоб он поверил. Игорь в отличие от Пети в упор не замечал присохшего к углу комнаты Агиллы. Он был обычным человеком, «магглом», чуждым колдовской среды. — Ох, гамарджоба... Ну я ждал от тебя чего угодно, что ты, там, наркоман или педераст, — потешался Чернов. Услышав слово «педераст», Афанасий встрепенулся и с осуждением воззрился на Валеру, мол, ты ж говорил, что за это ныне не стыдят! — Э, батони, — тормознул Валера друга. — Я ни то, ни другое, но и гомофобию не приветствую. А насчет колдовства я тебе правду сказал, no cap. Хочешь, верь, хочешь, не верь! Твой Лель, кстати, тоже колдун. Это он меня уложил.       Игорь разошёлся пуще прежнего. Валера уже жалел, что у него не хватит сил на демонстрацию, но решил напомнить другу про невероятный праздник на Ивана Купалу с открывающейся в подземелье раздевалкой и переносом «Марзокки», а также их совместные мутаборные метаморфозы. — Да харе, каких только веществ в мире нету, — отмахнулся тот. — Не станешь же ты гнать, что это взаправду было? — Блин, Чернов, — Валера устало потёр лицо.       Настя сочувственно глянула на Зорина и развела руками в длинных перчатках. Не пугать же Игоря сыпью! А то, чего доброго, и впрямь решит, что они наркоманы.       Но тут в тёмное окошко постучали снаружи, Агилла на звук расправил крылья и радостно зарычал. «Крошка, впусти!» — услышала Настя у себя в голове и поспешила открыть форточку.       Неоновый вихрь без обиняков ворвался в комнату, пахнув ноябрьским холодом и заставив Валеру укрыться под одеялом, а Игоря открыть рот в изумлении. Санчес, уже в человеческом обличье, грациозно покрутилась в воздухе посреди комнаты, как это умел делать Тиронов и, видимо, все серьёзные стормеры. Она предстала перед ребятами, потрепала обнявшего её Агиллу по холке и приветливо улыбнулась: — Не ждали? Ну как вы тут? Живы?