Ошибки доверия

      Дни смешались с ночами, ночи с днями, сутки давно потеряли свой счёт и временные рамки. Не знаю, сколько дней уже прошло, не знаю, сколько это ещё продлится. Да и плевать, если честно. На всё плевать.       Всё это время провожу в непонятном состоянии на границе сознания и то ли сна, то ли вовсе комы. Реальность смешивается с собственными мыслями, и уже невозможно отличить, где сон, а где галлюцинация. Постоянно перед глазами всплывают образы убитых людей, которые почему-то ходят по моей комнате, пытаются до меня что-то донести, но я ничего не слышу и лишь продолжаю затуманенным взглядом сверлить одному мне видимую точку на стене. Иногда между этих видений появляется Джессика. Наверное, её образ всё же не плод моего воображения, о чём говорит оставленная посуда на столе, которая никуда со временем не исчезает. Девушка тоже мне пару раз что-то говорила, но я ничего не понял.       Иногда помутнение отступает, образы исчезают, сознание проясняется, а вместе с ним — все чувства с переживаниями и острая неотступающая боль. И снова агония, снова слёзы, снова желание покончить с собой, лишь бы избавить самого себя от мучений. Обычная физиология всё же побуждает хоть иногда подниматься и отползать на пару метров дальше от койки. Захожу в ванну, умываюсь холодной водой, всматриваюсь в отражение в зеркале, и ничего в нём не вижу. Не могу увидеть. Картинка плывёт, постоянно меняет свои очертания, я не успеваю за ней следить, да и не пытаюсь. Единственная деталь, которая остаётся в отражении неизменной и к которой приковано моё внимание — лезвия для бритвы. Те самые, которые когда-то мне дал Александр. У меня есть возможность прямо здесь и сейчас со всем этим покончить.       Снова заходит Джессика, оставляет тарелку с чашкой на столе, смотрит на меня, что-то говорит, ждёт какого-то ответа, что-то повторяет, снова чего-то ждёт, разворачивается и уходит. Снова вижу перед собой силуэты. В кресло садится Фиолетовый, смотрит на меня, прожигая чёрными глазами и то ли улыбается, то ли оскаливается. Хочу крикнуть, чтобы он проваливал, но не могу пошевелиться. Мимо проходит Елена, прижимая ладонь к кровоточащей ране, но через секунду уходит. Чёрный, который всё это время сидел в кресле напротив, встаёт и подходит ко мне, замахивается, занося удар над моим лицом, и я тут же подскакиваю, распугивая собственные же видения. Я здесь один. И только чашка с тарелкой на столе напоминают мне, что я ещё дышу.       Снова ванная, снова стою у зеркала над раковиной, снова не свожу глаз с лезвий. Рука тянется к ним.       Мимо проходит Красный, смеется, глядя на меня, и исчезает, уходя в стену. Из-под кровати выходит Фиолетовый, нарезает круги по каюте, уходит в ванную сквозь закрытую дверь. Рядом со мной на койке сидит Зелёный, что-то печатает на своём компьютере. Закрываю глаза. Открываю. И снова я один. Тарелки уже не стоят на столе. Зачем она вообще их приносит?       Ванная. Раковина. Лезвие в моей руке.       Почему они все в моей комнате? Почему смотрят на меня, не сводя с глаз? Где Александр? Почему он не среди них? Что на моём столе делает чашка, клянусь, её здесь не было.       Лезвие в моей руке. Всего одно движение, и боль прекратится. Нужно всего лишь набраться смелости. Сейчас.       Снова открываю глаза. Всё стихло. Фантомов больше нет, стены начинают давить, а я задыхаться в собственном горе и отчаянии. Поднимаюсь с кровати, начинаю бить кулаками об стену, разбивая их в кровь, но совершенно не чувствуя физической боли. Судя по засохшей крови на сером металлическом покрытии, я так уже делаю не впервые. Странно, не помню.       Провожу вдоль вены, едва касаясь кожи. Холод лезвия обжигает, пальцы вздрагивают, и оно выпадает из руки. Наклоняюсь, чтобы поднять его, снова выпрямляюсь и встречаюсь с силуэтом девушки в отражении зеркала, стоящей возле меня. Её лицо уплывает от меня, образ блондинки с белоснежными завивающимися локонами едва уловим и узнаваем, но чем больше я в него всматриваюсь, тем больше очертания принимают какую-то конкретную форму и узнаваемость.       — Мама?.. — лезвие снова со звоном падает на пол. Девушка смотрит на меня с бездонной тоской в небесно-голубых глазах, граничащей с разочарованием, и осуждающе качает головой.       Я оборачиваюсь, но за спиной никого не оказывается. Снова поворачиваюсь к зеркалу, стараясь ещё хотя бы на миг увидеть лицо родного и такого близкого человека, в котором я сейчас нуждаюсь, как никогда, но и в нём девушки уже не оказывается. Но отражение снова начинает плыть и меняться, я стараюсь отследить его деформацию, не упуская ни малейшей детали, и вот уже через несколько секунд вместо собственного отражения вижу облик своего отца. Холодный, жёсткий и пронзающий насквозь взгляд серых глаз внушает оцепенение и подавляет всё живое внутри. Я не в силах отвернуться, не в силах сделать хоть один шаг назад, не в силах с ним бороться. А в голове слышен столь ненавистный голос.       Ты жалок и такое же ничтожество, как твоя мать. Ты всегда будешь под моим влиянием, Фридрих, и никуда от меня не денешься. Думаешь, что правда смог от меня сбежать? Ты глуп и не достоин лучшей жизни. Ты будешь до конца своих дней подчиняться мне только из-за собственного страха, немощности и слабости. И виной тому только ты сам, Фридрих.       Заткнись, заткнись, заткнись…       — Заткнись! — громко кричу и ударяю кулаком по зеркальной поверхности стекла, от чего по нему тонкой паутиной в разные стороны расходятся трещины, разбивая собственное отражение на множество частей.       Снова открываю глаза. Снова рядом Джессика. Она сидит в кресле напротив и смотрит на меня. Снова что-то говорит, снова не воспринимаю смысл слов. В этот раз, похоже, она более настойчива, чем в прошлые. Пересаживается на край моей кровати, снова что-то говорит, ждёт от меня чего-то. Почему бы просто не уйти? В её речи проскакивает моё имя. Потом снова. И снова. Что ей от меня нужно?       — Фридрих! Фридрих, ты вообще меня слышишь?! — начинает доходить смысл отдельных фраз. Я перевожу на неё взгляд. Заметив хоть какую-то реакцию, Джессика продолжает. — Ты уже пять суток ничего не ешь!       Ага, значит, пять суток. Значит, через неделю всё закончится. По крайней мере, всё, связанное с этим чёртовым кораблём.       — Фридрих… Умоляю, не губи себя, съешь хотя бы ложку чего-нибудь.       О боги, лучше бы я и дальше не вслушивался в её речи. Не нужно меня ни в чём умолять, я сам в состоянии разобраться, что мне делать. Отворачиваюсь к стенке, ясно давая понять, что данное русло разговора меня не интересует. Джессика вздыхает, но продолжает сидеть рядом, похоже, даже не собираясь уходить. Если хочет — пусть сидит, мне-то что. Я сейчас снова засну, а когда проснусь, уж её точно здесь уже не будет. Хотя, лучше бы я не проснулся вовсе.       — Я не представляю, как тебе сейчас трудно… — шмыгнула она носом. Она что, поплакаться сюда пришла? Пусть идёт куда-нибудь к себе, мне здесь и своего нытья хватает. — Это очень тяжело — терять близких людей. Но Фридрих, твоя собственная жизнь на этом не заканчивается… — а, всё-таки это курс моральной поддержки. — Представь, что Алекс сейчас стоит совсем рядом с тобой, ты своим горем делаешь ему очень больно. Возможно, это утешает слабо, но… Просто постарайся его отпустить для него же самого. Тебе нужно двигаться дальше, пройти через этот путь… — снова всхлип. Она замолчала. Наверное, задумалась о чём-то, хотя я не вижу, что происходит на её лице. — Я видела его смерть… Тогда, во сне. Реальность оказалась гораздо страшнее… Мне очень жаль, правда…       — Оставь свою жалость при себе.       Джессика какое-то время ещё сидит рядом на кровати, а потом с тяжким вздохом поднимается и, судя по шагам, направляется к выходу. Неужели. Но вот она останавливается, и несколько секунд я ничего не слышу, кроме собственного дыхания и ритма сердцебиения.       — Знаешь, Фридрих, — произносит она на удивление с твёрдыми нотами какой-то решимости в голосе, звонко нарушая гробовую тишину в помещении, — ты можешь здесь сколько угодно лежать в одиночестве, не выходить из своей коморки, закрыться от остального мира и хоть до бесконечности увязать в собственном болоте из отчаяния, но просто знай: есть люди, которые тебя ждут. Мир не зациклен на одном единственном человеке, и…       Как же она меня, блять, достала. Встаю с койки и направляюсь прямиком в сторону девчонки, возомнившей, что я очень нуждаюсь в её поддержке, утешении, сожалении, внушении, что мир не зациклен на одном человеке, что я кому-то ещё нужен и меня где-то ждут. Она ничего не знает обо мне, о моей жизни, о моём обществе, о том, какие люди меня окружают и ждут, так какого чёрта она смеет открывать свой рот и что-то мне здесь говорить?! Приближаюсь к ней почти вплотную, зажимая в углу и не давая возможности куда-то сбежать. Сейчас её уверенности в глазах значительно поубавилось, и она смотрит на меня, как загнанная в угол мышь на змею.       — Фридрих, я не… — что-то мямлит она себе под нос, опасливо озираясь по сторонам, ища пути отступления. — Я не хотела тебя чем-то обидеть, правда, извини, если получилось слишком резко…       Извинить?! Она не хотела?! Что она не хотела?! Зачем вообще сюда пришла?!       — Фридрих, послушай, — продолжает Жёлтая что-то бормотать, упираясь своими ладонями в мою грудь, — давай я зайду к тебе попозже, когда ты будешь…       Что-то щебечет себе под нос, в чём-то пытается меня убедить, я снова не слушаю. Смотрю на её тонкую шею со светлой кожей, и на последних нитях сознания держусь, чтобы не вцепиться в неё пальцами и не приложить девчонку со всей силы к стене, крепко сжав свои руки на её горле, и душить. Душить до появления синяков и отёка, до последнего хрипа, доносящегося из её рта, лишая малейшей возможности хоть что-нибудь пикнуть. Душить, пока её тело не начнёт в предсмертных конвульсиях трепыхаться в моих руках и в конце концов не обмякнет. Душить, пока она, как тряпичная кукла, замертво не упадёт к моим ногам. Чёрт!       Я тут же одёргиваю себя и ладонь, которую уже начал заносить. Господи, да что со мной?!       — Уходи, — отступаю я назад, прогоняя красную пелену перед глазами и давая девушке возможность покинуть мою комнату. Второе приглашение ей оказалось не нужно.       Я безумен. Сейчас этот факт оказывается реальнее, чем всё происходящее вокруг. Как вообще существовать в обществе, когда не знаешь, как контролировать свои мысли и действия?! Господи! Страх. Оказывается, ни к чему и ни к кому невозможно испытывать это чувство сильнее, чем к себе самому. Когда ты боишься какого-то действия, объекта или человека, ты можешь от него убежать. Но как убежать от самого себя?! Как сбежать от мыслей, что творятся в твоей голове, подчиняя твою волю и разум и что-то нашёптывая? Как бороться с самим собой, когда твой противник настолько же силён, насколько ты слаб? Как остановить это безумие?!       Ты будешь до конца своих дней подчиняться мне только из-за собственного страха, немощности и слабости. И виной тому только ты сам, Фридрих.       Снова и снова я слышу его голос в голове, пытаюсь от него избавиться, выкинуть из собственных мыслей, как-то перекричать, но ничего не выходит. Или это мой собственный голос? Не понимаю. Хожу кругами по комнате, пытаюсь куда-то сбежать и спрятаться в четырёх стенах, вновь бьюсь о стены.       Снова раковина. Сквозь трещины в десятках отражений вижу собственное лицо и с трудом узнаю себя. Когда я начал сходить с ума? Сейчас? Или те тревожные позывы, которых я так боялся, были вовсе не моей паранойей? Что со мной будет, если я полностью сойду с ума, уподобившись той мрази, которая столько лет отравляла мою жизнь? Чёрт! Я должен приложить все усилия, чтобы сохранить собственный рассудок.       Прикинув, что в этих четырёх стенах мой мозг продолжит пожирать сам себя, я всё же вышел в коридор. Яркий белый свет больно резанул по глазам. Надо же, я даже не замечал, что всё это время проводил почти без света. Снаружи никого нет. Наверняка Жёлтая и Синий находятся в своих каютах. А мне чем себя занять? Какими способами загрузить собственный разум, чтобы отвлечься от разъедающей боли и не терять самого себя?       Обвожу взглядом двери кают, в которых когда-то жили люди. Коричневый. Фиолетовый. Зелёный. Розовая. Чёрный. Красный. Оранжевый. Семь. Мы потеряли семерых. Когда-то эти двери закрылись, и больше обитатели комнат в них не зашли. И уже никогда не зайдут. Чувствуя очередной подступающий к горлу ком, я поспешил покинуть жилой отсек, и устремился в сторону столовой. Пролетаю мимо управления, и только потом понимаю, что дверь в отсек настежь распахнута. Возвращаюсь назад и обнаруживаю в помещении Синего, перебирающего какие-то папки с файлами. Он сосредоточен на работе и на моё появление не обращает никакого внимания, хотя он определённо знает и видит, что я здесь. Прислоняюсь плечом к дверному косяку и молча наблюдаю за деятельностью мужчины. Интересно, есть хоть какие-нибудь результаты его поисков? Судя по поджатым губам, хмурому взгляду и складке, залёгшей между бровей, продвигается работа довольно туго. Сколько времени он здесь уже провёл? За те пять суток, которые я находился в собственном же бреду, я ни разу углом сознания не замечал визита Синего. Приходила только Джессика.       — Что стоишь? — не отрывая взгляд от каких-то бумаг в руках, буркает мужчина. — Проходи, раз вылез из своей берлоги на свет божий.       Только когда я зашёл внутрь отсека и сел в кресло, Синий отбросил файлы в сторону, достал откуда-то чашку, насыпал в неё какой-то порошок из упаковки и, залив его кипятком, поставил эту самую чашку мне под нос. Через пару секунд рядом же появилась упаковка с овсяным печеньем.       — Жёлтая говорила, что ты вообще не притрагиваешься к еде. По твоему почти трупному лицу это видно.       Надо же, вот это забота. Видеть подобное от самого Синего довольно странно и непривычно. Отказаться от такого жеста доброй воли со стороны ворчливого британца было бы настоящим скотством, и я делаю глоток горячего напитка. На запах сложно распознать, что это конкретно, да и на вкус непонятно. Вроде, горчит, как и кофе, да и в запахе что-то отдалённо кофейное присутствует, но вкус всё равно мягче и сбалансированнее. Когда жидкость попала внутрь, разогревая тело, я понял, насколько у меня уже слиплись органы от чувства голода. До этого вообще никаких ощущений не было, кроме тошноты.       — Что это? — интересуюсь я содержимым в чашке.       — Цикорий.       Что-то я о нём слышал, но лично никогда не доводилось попробовать. Приятнее кофе в разы. И, вроде, полезнее. Стал закусывать печеньем, но вот оно становится поперёк горла. Но хоть что-то съесть, разумеется, надо, а овсяное печенье — это наверняка единственное что-то съестное на корабле, что мне не захочется выблевать. Поэтому приходится сидеть и давиться.       — Ты нашёл что-нибудь? — моё внимание привлекли стопки бумаг и папки с файлами на столе.       — Нет. Здесь всякие резервные копии отчётов и прочая макулатура.       — И зачем это всё здесь хранится спустя столько лет?       Мой вопрос остался без ответа. Что бы тут ни осталось, логично, что ничего ценного в этих бумагах мы не найдём. Если и есть смысл что-то проверять — то это компьютер. Но как нам обойти блокировку? И уж тем более, наверняка все ценные данные были давно удалены. Не знаю, на что рассчитывает Синий, стараясь что-то здесь отыскать.       — Ты же сам понимаешь, что это бесполезно.       И снова никакого ответа. Только сосредоточенное выражение лица мужчины, листающего какую-то папку. Ладно, всё равно делать больше нечего. Допивая цикорий, я тоже потянулся к папке с файлами, лежащей около меня. Судя по датам, этот отчёт пятилетней давности. Какие-то документы на транспортировку, какие-то зашифрованные наименования, какие-то числа. Ничего не понятно. И совершенно не интересно. В каждой папке по несколько таких вот листов. И что, Синий серьёзно намерен всё это перебрать?       Моё желание что-то делать и как-то в этом участвовать пропало уже на пятом файле. Поэтому я, уставившись в одну точку, под монотонное шуршание бумаг сверлю взглядом стену. Синий ничего не говорит, но я чую время от времени его взгляд исподлобья, когда он, как вероятно, думает, что я не обращаю на него совершенно никакого внимания. Странная он личность. Вроде, чёрствый, язвительный, гордый и ни от кого независимый, а всё равно что-то светлое изредка в его угрюмом образе проскакивает.       — У тебя есть люди, которые тебя где-то ждут? — прежде чем мозг успел что-то обработать, слетел вопрос с губ.       — Зависит от того, что подразумевается в данном вопросе, — не поднимая взгляда, с безразличием ответил он.       — Ну… Дети? Может, родственники, родители?       Раздаётся утомлённый вздох, мужчина откладывает очередной файл в сторону.       — Нет, — я поймал на себе его мимолётный взгляд с промелькнувшей искрой усмешки в глазах. Ну давай, пошути по поводу того, зачем я этим интересуюсь. Но Синий лишь взял в руки новую папку с файлами и начал перелистывать её содержимое.       — У тебя никогда не было своей семьи? — без понятия, почему меня это так интересует, что я задаю вопросы личного характера без какого-либо стеснения.       — Не было.       В целом, с его характером это не очень-то и удивительно. Или дело в чём-то другом? Может, работа? Или вообще другие жизненные интересы и приоритеты? Но каково это, прожить половину жизни — сколько ему? Уже за сорок? — и знать, что ты нигде никому не нужен? Раньше меня подобные вопросы никогда не волновали, а сейчас они сжирают меня заживо, стоит только остаться наедине со своими мыслями. Я даже никогда не задумывался о том, насколько боюсь остаться один. Пока я в самом деле не остался один.       — Ты хоть раз кого-нибудь любил? Больше собственной жизни, больше самого себя.       — Нет. Любовь делает нас слабыми, а слабость — удел убогих.       Я усмехнулся. Ну да, что-то другое от него ожидать было бы весьма странно. А более странно то, что я даже никак не могу данную фразу оспорить.       — Вот бы мне кто-нибудь вбил в голову такую идеологию пару месяцев назад…       Я бы предпочёл ничего не чувствовать, полностью избавиться от всех эмоций, лишь бы не ощущать бесконечную боль утраты, убивающую изнутри. Боги, как быть сильным, когда морально ты уничтожен? Откуда черпать жизненные ресурсы и энергию, чтобы продолжать жить, а не вести своё жалкое никчёмное существование? Убожество в чистом виде, аж самому тошно.       Стараясь хоть немного поднять самого себя в своих глазах, я развернул кресло к компьютеру и прошёлся по всем доступным нам разделам. Разумеется, ничего здесь нет. После потраченных пятнадцати минут впустую, я уставился на всплывающее надоедливое окно «Доступ запрещён. Введите пароль». Чёрт, наверняка ведь эту блокировку можно как-то обойти! Предатель же обошёл. Как он это сделал? С помощью взлома или у него изначально был код доступа? Фиолетовый говорил о том, что взломать так быстро корабль невозможно. Значит, ключ был дан самими разработчиками. Не могу отделаться от щекочущего чувства, что разгадка где-то совсем близко, нужно лишь сложить воедино фрагменты пазла, но мой больной разум отказывается работать и как-то обрабатывать всю информацию. И единственное, что мне сейчас остаётся, это сверлить взглядом табличку с красной надписью «Доступ запрещён. Введите пароль».       — Сколько дней ты перебираешь эти файлы? — прекратив гипнотизировать дисплей монитора, развернулся я к Синему.       — Сегодня четвёртый.       — Есть хоть какой-нибудь результат?       Мужчина выдыхает и устало трёт руками глаза.       — Я не могу найти папку с отчётами последней экспедиции экипажа. Разумно, что её отсюда убрали, но удостовериться в этом необходимо.       Я до сих пор не могу понять, зачем здесь вообще всё это хранится по сей день, тем более, в бумажном варианте. Жить в век цифровых технологий и использовать такие сомнительные хранители информации. Хотя, если так подумать, компьютеры тоже не самые надёжные хранилища. Начиная со сбоев, заканчивая взломом и утечкой данных.       — Чем вообще занималось это судно и его экипаж?       — Если верить отчётам, преимущественно транспортировкой. Доставляли различные припасы, оборудование и материалы на космические научные и промышленные станции.       Что должно было находиться на корабле, из-за чего мало того, что убили экипаж, так ещё и все данные засекретили? Не сомневаюсь, что дело именно в ценности и особой секретности груза. Если это так, то ничего мы здесь не найдём, даже если бы у нас был доступ к компьютеру. Всё должны были тщательно зачистить. Успех что-то здесь выяснить равен нулю, но чем ещё убить целую неделю, отведённую пребыванию на корабле? Тем более, что, оставаясь наедине, меня начинают сжирать собственные демоны, к встрече лицом к лицу с которыми я ещё не готов. Поэтому, стараясь сбежать от самого себя, беру в руки очередную папку и перечитываю её содержимое.