fallen amethyst

      У Чонгука отношения с университетом довольно запутанные, как и со всем связанным с музыкой в целом. За три года обучения здесь, он ни разу не испытал привязанность к этому месту, профессорам или одногруппникам. Для него университет — это как работа для офисного сотрудника: приходит, садится за дело, не замечает как проходит время и уходит. Изредка перекидывается словами с знакомыми, но не больше. Все, что ему нужно от этого места — это знания и диплом. Хотя насчет первого можно все же поспорить, потому что большую часть программы он знает итак, засчет засиживаний в студии Хосока, где тот позволяет ему играться с музыкой как душе угодно. Получается, Чонгуку может вообще ничего здесь не нужно. Зачем тогда он продолжает ходить? Как минимум, у университета отличное здание. Он сидит в главном холле здания на пуфике и прислушивается к отражающемуся от высоких стен эху от голосов проходящих мимо студентов и стука их подошвы. В коридорах пока пусто, так как в это время проходят лекции. У Чонгука с утра прошли две по расписанию, но уходить он не торопится — пользуется свободным временем, чтобы порисовать в своем скетчбуке. Он бы не назвал рисованием своим хобби, но выходит у него неплохо, да и отличная практика для отключки мозгов. Поэтому он удобно откинулся на этом мягком пуфике и автоматически делает наброски карандашом. Что выйдет в итоге — без понятия, он просто плывет по течению, едва заметно дергая ногой в такт музыке в наушнике. На самом деле позволить себе сидеть вот так у него получается нечасто, поэтому он, пожалуй, единственный студент в мире, который ничего не имеет против лекций в субботу. Будь он сейчас дома, то обязательно нашел бы себе работу будь то написание музыки для Аметиста или подготовка материала для уроков со студентами из академии, и в итоге так и не отдохнул бы в выходной день. К сожалению, в последнее время его деятельность связанная с музыкой больше ощущается как работа, нежели занятие, которое поглощает его душу и тело, как раньше. Тем не менее, устоять перед ней он не может. Внезапная вибрация в кармане заставляет его дернуть рукой, из-за чего ровно идущая линия на бумаге превращается в неясную каракулю. Усталый вздох плечами, сжатые губы и невольно закатившиеся глаза могут говорить лишь об одном — он знает, какое именно уведомление могло вызвать такую настойчивую, смазливую и раздражающую вибрацию. Это Чонгук параноик, или уведомления от каждого человека звучат по-разному, даже если звук одинаковый? «Ты меня больше не любишь? : (» О, все божественные силы этой вселенной, дайте ему терпения. Чонгук смотрит на строку уведомлений на экране, нервно покручивая карандаш между пальцами, и чувствует как состояние между «орать» и «сдохнуть» начинает подступать к горлу. Конечно же его умиротворенное рисование прервет Пак Чимин, каким надо быть идиотом, чтобы понадеяться на спокойные полчаса? «Ненавижу», и сразу же «отправить». К сожалению, он знает, что на этом диалог не закончится, поэтому убирать телефон обратно в карман смысла нет. «Не скучай, уже мчусь к тебе» В голове одни лишь маты. «Я в универе, забери». Проблемы всегда можно обернуть в свою пользу, даже если проблема — это само существование Чимина. Он богатый, много зарабатывает благодаря концертам, поэтому ездит на Мерседесе. Соответственно, можно не тратиться на транспорт и пользоваться скрипачом в качестве бесплатного водителя. Хотя, в конечном итоге, даже в этом выигрывает этот самодовольный придурок, потому что платит в итоге Чонгук, своими нервами. Дорисовав смутный силуэт человека, парень выпрямляется в спине, лениво потягивается и, спрятав карандаш в карман, поднимается с места. Вот и закончился его долгожданный выходной, хотя он изначально знал, что на сегодняшний день потребуется куда больше сил и терпения, чем на любой рабочий день. Возможно именно поэтому он оттягивал время здесь. В конце концов, несмотря на отсутствие какой-либо привязанности к этому месту, стены этого университета тоже стали ключевым моментом в его жизни. Все-таки одного важного человека он здесь встретил, и сегодня надо бы этого человека навестить. Чонгук старается держать максимально невозмутимый вид, когда к парковке подъезжает Мерседес, и из приоткрытого окна вылезает лицо скрипача с опущенными солнцезащитными очками и флиртующим взглядом. Глубокий вдох и выдох: сейчас начнутся пожирания из-за его посещения вчерашнего концерта. У Чимина на роже все черно-белым написано. — Я думал ты уже забыл про меня. — драматичный разочарованный вздох заполняет салон автомобиля, стоило только Чонгуку устроиться на пассажирском сидении. — Выступил прекрасно, я был тронут, Чайковский перевернулся в могиле, Пак Чимин лучший скрипач во вселенной. — бубнит абсолютно равнодушным тоном, прислонившись устало к окну, — Поехали. Конечно же в ответ тот лишь довольно хихикнет, потому что раздражение Чонгука — это его своеобразная доза серотонина. — Куда едем? — В больницу. Чимин на секунду замирает, смотрит на Чонгука оценивающим взглядом и, не увидев на его лице ничего кроме равнодушия, все же заводит машину. — По дороге, значит, в магазин? — приподнимает бровь. — Да, надо персики взять. О большем спрашивать и не надо, это практически стало рутиной. Персики он покупает в супермаркете недалеко от этой самой больницы, выбирает самые крупные и спелые, дорогой сорт. — После этого куда поедем? — автомобиль начинает выезжать с парковки, — Я завтра уезжаю и вернусь только через неделю, боюсь, что заскучаешь без меня. Конечно же, Чонгук именно ради этого ждал этот тур — целая неделя спокойствия. — Без разницы. — парень устремляет внимание в окно, — Не домой главное. — Тогда попьем кофейку. — беззаботно выдает скрипач, — Знаю одно хорошее место. Взгляд Чонгука из безразличного переходит в недоверчивый и почти осуждающий. — С каких пор ты ходишь по кофейням? — поворачивается к скрипачу лицом, — А как же твоя хваленая кофемашина дома? — Да, да. — закатывает глаза, — Тебе тоже понравится. В том то и дело, что его хваленая кофемашина находится дома, в котором он появляется раза три в неделю. Да и в кофейню он вовсе не ради кофе хочет, а ради бесценных выражений лиц. — К тому же ты мне в любом случае должен. — невозмутимо продолжает Чимин, разгоняясь по полупустой дороге, — Я, видишь ли, стал твоим секретарем для принятия звонков от твоей сестры, иначе она так и не будет знать жив ты или в студии помер. — Можешь не принимать. — тихим голосом бубнит парень, вновь отвернувшись к окну. Какие здания интересные. — В отличии от тебя, у нее прекрасные манеры, я минут пять выслушиваю извинения за беспокойство, так что, так уж и быть, побуду секретарем. — недолгая пауза, — И сколько ты планируешь изматывать ее? Чонгуку очень хочется бросить колкое «не твое дело», но теперь, когда она начала названивать скрипачу, дело явно стало и его в том числе. Да и он единственный, кто имеет хоть какое-то понятие о происходящем в жизни этой ветренной башки. — Вот поэтому никто тебя взрослым не воспринимает. — Чимин переходит на наигранно отчитывающий тон, — Детский сад. «Да, Чонгук кушает, запасы еды еще есть», «В университет ходит», «Хорошо, обязательно передам, чтобы позвонил», хоть и знаю, что твоя упрямая задница и с места не дернется. — От тебя только нравоучений не хватало, мистер сплю-везде-кроме-дома. — отрезает Чонгук, с трудом сдержав порыв высунуть язык тому в лицо, — Ладно два раза у меня побыл, а в остальные дни почему к нему не возвращался? Чонгук вспоминает вчерашний разговор со светловолосым, после того, как обнаружил его в концертном зале, и начинает закипать еще сильнее. Будь он на его месте, то уже разбил бы этому самодовольному придурку нос и выставил за дом, но тот лишь улыбался мягко и искал одно оправдание за другим. Теперь погляди на этого Чимина, сидит и осуждает его за игнорирование сестры. В отличии от него, Чонгук хотя бы дал ей четко понять, что не хочет иметь какую-либо связь со своей семьей, а этот как гордая уличная кошка: захотел ушел, захотел пришел. И отталкивает, и не отпускает. Чистой воды эгоизм в обеих ситуациях. Как говорится, скажи мне кто твой друг и я скажу, кто ты. — Я человек занятой. — вполне ожидаемо, скрипач отмахивается. — Ублюдок ты, а не занятой. — разочарованно вздыхает парень, прислонив голову к согнутому локтю, — Он же ждет тебя. Каждый день. Даже ходит на все эти гребаные концерты, чтобы в итоге тихо слиться в толпе и незаметно уйти. Знает, насколько важна для того карьера скрипача и не лезет в лишний раз, хотя имеет на то полное право. Имеет право на злость, обиду, но когда Чонгук обеспокоенно закидывает его вопросами, тот лишь убеждает своим дружелюбным тоном, что все в порядке и что он просто рад посмотреть на него с зала. А Чимин даже сейчас лишь загадочно улыбается, смотрит на друга краем глаза и больше ничего не объясняет. Во первых, он и без этого знает, что эта белоснежная башка всегда ждет его и что это действительно делает его ублюдком, а не занятым. Во вторых, он понимает, что злость Чонгука исходит не только из осуждения его поступков. Он понимает как никто другой, что Чонгук отдал бы все, что мог, чтобы оказаться на месте Чимина, и ни за что бы не бросал светловолосого одного в просторной квартире. — Я осуждаю тебя за несправедливое отношение к сестре, а не из-за причины, по которой мы сейчас едем в больницу. Нуна тоже никогда тебя за это не осуждала. — скрипач переходит на спокойный тон, что заставляет сидящего на пассажирском сидении парня невольно поджать губы, — С этим ты и сам неплохо справляешься. Умеет он переводить внимание от себя. Впрочем, и возразить в любом случае не получится: Чонгук понимает, что он втянул сестру в свою обиду незаслуженно и что он не может приравнивать это к отношениям между Чимином и светловолосым. В конце концов, отношения между соулмейтами могут понимать только сами соулмейты, и со стороны судить всегда легче. О последнем Чонгук прекрасно знает на собственной шкуре, да и никто не осудит его сильнее, чем он сам. Он осуждает себя даже когда дотошно отбирает лучшие персики на полке супермаркета, потому что знает, что даже если купит самое огромное персиковое дерево в мире, его чувство вины никуда не денется. Это из-за него она вынуждена находиться в стенах больницы, а персики — это лишь жалкая попытка Чонгука найти утешение. Для себя или для нее — он не знает, но когда он оказывается в здании, сдает дежурным все свои вещи и проходит к нужной палате, его пальцы плотно цепляются в этот пакет с фруктами, словно это его единственное спасение. Он неуверенно подносит кулак к двери и, напряженно выдохнув, тихо стучится. — Заходите. — доносится в ответ низкий женский голос, утративший все эмоции. К этому виду ее сутулой спины повернутой к окну, густых черных волос ниже лопаток собранных в расслабленный хвост и больничной одежды он не привыкнет никогда. Его будут покрывать мурашки каждый раз, когда он будет видеть это своими глазами. Ведь буквально несколько месяцев назад Чонгук и представить не мог, что психиатрическая больница станет местом его регулярного посещения. — Это ты. — голова девушки слегка поворачивается на знакомый звук шагов, — Я думала на этой неделе не придешь. Голос у нее действительно безэмоциональный, но в то же время не холодный. Больше напоминает тон очень уставшего человека, особенно с этой хриплостью. Чонгук прислушивается к нему и продолжает прожигать взглядом ее спину, так и вцепившись в этот пакет с персиками. — Я прихожу каждую неделю. — голос невольно сипнет, — Пообещал же в самом начале. — Если что я не заставляю. — сильно натянутая усмешка, — Я рада тебя видеть, но в то же время это тяжело, Чонгук. Вдох и выдох. Парень расслабляет свои сжатые кулаки и наконец проходит вглубь палаты. Кладет персики на тумбочку рядом с кроватью, чувствуя ее наблюдающий взгляд, чуть приоткрывает жалюзи, пропуская свет в мрачное помещение и, наконец, усаживается на постель рядом с девушкой. — Доктор Ли сказал, что на этой неделе твое состояние стало лучше. — Чонгук опирается на руки за спиной и переводит взгляд на лицо девушки. Та смотрит в окно своими большими глазами и чуть прищуривается от света с непривычки, — Опять соврала? Бледная кожа и серые круги под глазами так и кричат о нехватке сна. На самом деле, ее обычный вид не сильно отличается от нынешнего. Даже в их самую первую встречу в университете этот измученный вид был первым, что подметил в ней Чонгук. — Нет. — прикрывает глаза, — Правда лучше. Возможно разрешат на выходных возвращаться домой. Зрачки Чонгука невольно расширяются. — Я буду у родителей, не переживай. — Можешь и в квартиру возвращаться. — отчаянно игнорирует ком в горле, — Все твои вещи лежат на своих местах. Девушка поджимает пересохшие губы и наконец переводит свой взгляд на парня, изучая эмоции на его лице. Конечно же, его правый глаз за челкой не видно, еще и пытается при этом сделать вид, что все в порядке. — Перестань. — не отрывает взгляда, — Говорю же, тяжело. И тебе, и мне. Эта прямолинейность и настороженность — второе, что подметил в ней Чонгук. С самого первого дня она была не очень общительной и из-за своей немногословности и прямолинейности воспринималась грубой — казалось бы, сблизиться с ней невозможно. — Мне не тяжело. — почти шепотом. — Не ври. — тон почти отчитывающий, — Лиен приходила два дня назад. Как может быть все в порядке, если с семьей так и не общаешься и продолжаешь наказывать самого себя? — опускает голову девушка, — Я не этого хотела. И никогда не винила тебя. Наверное, если бы она обвиняла его, Чонгуку стало бы легче дышать. Но вместо этого у нее подрагивает голос из-за того, что она переживает за него, хоть и старается скрыть это за безэмоциональностью. Его обвиняют ее родители, собственные родители, доктор Ли, но не она, и это удушает. — Я и до встречи с тобой была не в лучшем состоянии, так что мое нахождение в этих стенах было лишь вопросом времени. — продолжает она, на этот раз задействовав свою неуместную рациональность. Идиотская наглая ложь. Ей должно было стать лучше, когда Чонгук появился в ее жизни. Ей стало лучше. У нее появился блеск в пустых глазах, эмоции в голосе и улыбка на лице — и все для того, чтобы он взял в один момент и растоптал все это. Для душевнобольного, нашедшего в себе силы поверить в надежду, нет ничего пагубнее чем осознание того, что эта надежда была лишь иллюзией. Чонгук сам стал свидетелем этого, поэтому никогда не простит себя. Он подарил ей искры в глазах и аметистовое сияние в радужке и сам же разбил вдребезги то, что могло быть ее спасением.

***

      Грудная клетка разрывается. Кажется еще немного и она разорвется на части. Рин жмурится от колкого ощущения, но при этом не может не улыбаться, отчаянно хватая воздух ртом. Благо пол танцевального зала холодный. Она лежит на нем, прикрыв глаза согнутым локтем и пытается привести сбитое дыхание в порядок. Все-таки после долгого отсутствия практики тяжело возвращаться в привычный режим. Да и, честно говоря, ступня все же немного побаливает, так как рекомендавалось изначально две недели отдыха, но для девушки, очевидно, это невыполнимо. Даже чувствуя всю эту боль в каждой мышце и нехватку воздуха в легких, она наконец-то ощущает себя живой. И плевать, что в субботу в академии практически никого нет, понедельника она ждать не может: сняла бандаж и примчалась сюда с раннего утра. С трудом и громким кряхтением ей удается принять сидячую позу, благодаря чему она все же дотягивается до своего телефона и проверяет время: час дня. Скоро надо будет в кофейню на свою смену, стоять целый день с таким состоянием тела явно будет весело. Даже когда она просто поднимается на ноги, у нее моментально темнеют глаза, но она все равно неимоверно счастлива. Можно ли назвать это мазохизмом? Ее мама, работающая старшей медсестрой в больнице, которую Рин посещает чуть ли не каждую неделю, наверняка так это и называет. Только утром девушка получила от нее встревоженное сообщение из-за результатов анализа ее крови и низкого гемоглобина, и в итоге все равно довела свое тело и организм до изможденного состояния. Мама ее обсессию танцами никогда не поймет, и это вполне себе очевидно, ведь она с самого рождения своей дочери то и делает, что переживает о ее здоровье. Как дочь, Нари это ценит. Как танцору, ей все равно. Особенно в моменты, когда ее мать втягивает в обсуждение ее здоровья соулмейтство. Конечно же люди тянущиеся друг другу на душевном и биологическом уровне, нуждаются в этом ради любви. Но все не так примитивно. Подождав, когда головокружение немного успокоится, Рин подходит к колонке, с которой продолжает звучать музыка, выключает ее и облегченно вздыхает, чувствуя, как расслабляются ушные перепонки. С рюкзака достает бутылку с водой и замирает с сулыбкой на лице, когда замечает лежащий на дне контейнер с едой — Хару приготовила ей еду на обед. Нари не назвала бы себя сентиментальной, но каждый раз, когда ее соседка делает что-нибудь подобное, она готова плакать. Ну серьезно, чем она заслужила такую соседку? Завтра с утра надо обязательно приготовить ей самую лучшую чашечку кофе в мире. А еще можно взять лакомство для ее кота. Говоря об этом рыжике, Рин только сейчас замечает, что ее рюкзак покрыт его шерстью, как такому не умиляться? Жизнь с этими двумя явно стало одним из лучших событий в ее жизни. Идя по коридору академии, до ушей девушки доносится приглушенная игра на фортепиано: таких же помешанных на музыке студентов здесь немало, даже выходные проводят здесь. Будь она на их месте, наверняка бы жила в этом здании. Порой ей становится завидно, что эти подростки могут учиться в таком месте: свободно, креативно и с искренним наслаждением. Натянув черную кепку под капюшон толстовки и закинув рюкзак на спину, Рин усаживается на свой излюбленный потрепанный велосипед и направляется прямиком в кофейню. Ноги адски болят, картина перед глазами немного расплывается — возможно действительно переборщила с четырьмя часами танцев после недели полного отдыха. Зато душа счастлива. А низкий гемоглобин — это не смертельно, подумаешь, пару раз может упасть в обморок. Ей не привыкать. Главное не повредить мышцы, суставы и кости, иначе танцевать не получится. — Добрый день. — первое, что слышит девушка, когда заходит со звоном в кофейню и вытаскивает наушник из уха, — Рановато пришли. Это второй бариста этой кофейни. Молодой парень студент, подрабатывающий здесь и ее первый ученик в кофейном деле. У него длинные волосы собранные в пучок и крепкое тело, но характер у него как у самых преданных собачек — это лучшее сравнение, которое ей приходит в голову. Иначе его формальное обращение, несмотря на то, что она уже давно просит его перейти на «ты» никак не объяснить. Она понимает, что на пять лет старше, но и чувствовать себя старой в двадцать четыре она не планировала. Хотя с этой болью по всему телу можно и о пенсии задуматься. — Добрый. — приветливо машет Рин, — Я как раз пообедаю, потом помогу. На выходных людей всегда больше, приходится беспрерывно стоять у кофемашины и успевать между делом все тщательно вымывать. — Спасибо. — слегка кланяется, — Приятного аппетита! Ну действительно как будто щенок ретривер. Рин действительно любит работу в кофейне. Ей нравится все: делать кофе, разговаривать с посетителями, убираться с джазом или классикой на фоне, уютный интерьер и то, как падает свет солнца, помогать напарнику и общаться с хозяйкой, которая доверяет ей эту кофейню как себе самой. Ей действительно нравится здесь все, кроме этого небольшого зеркала в комнате для персонала. Она проверяет здесь свое отражение в начале и в конце каждой смены, и от этого отражения внутри все неприятно сжимается. Нари всегда говорили, что у нее необычные глаза: у них лисий разрез, но взгляд при этом очень мягкий, как и все остальные черты лица. Она помнит, как радовалась каждый раз, когда люди делали ей комплименты. Но в какой-то момент эти комплименты превратились в бесконечное напоминание о том, что ее радужки по-прежнему серые. Их необычный разрез и ее взгляд перестали иметь значение. А это зеркало висит здесь, как бесконечное напоминание, что так быть не должно и что ее отсутствие стремления к поиску своей половинки никогда не было нормальным. Связь между соулмейтами не настолько примитивна. Ее мама отчаянно напоминает ей об этом, потому что верит, что так будет лучше для ее здоровья. Вполне очевидно, что с дорогим человеком рядом люди чувствует себя лучше. С человеком, связь с которым построена на всевозможных уровнях — подавно. Нари не верит, что ее врожденный слабый иммунитет внезапно преобразится, если она наконец сделает шаг навстречу поиска соулмейта, но, в то же время, слова матери она понимает прекрасно, именно поэтому они так режут уши. Разве есть что-то плохого в том, что ее устраивает своя жизнь в нынешнем образе? Рин любит спокойствие и последовательность, но почему-то ничего из этого не кажется совместимым с соулмейтом. Там сильные чувства, запутанные эмоции и отсутствие выбора. Никто не хочет говорить об этом, но такова реальность: можно до последнего не знать с кем придется провести остаток своей жизни. Конечно, как правило, люди об этом даже не переживают, ведь для этого и существует эта глубокая связь между парами — они несмотря ни на что будут тянуться друг другу. Однако, с отсутствием выбора всегда есть риск отторжения. И люди знают, что он существует. И что людей, неспособных полюбить своего соулмейта считают патологией. Самыми морально изуродованными из них считаются те, кто нарушает верность к своему партнеру — их единицы, но они есть. Нари не хочет думать о себе как о патологии, ведь она даже не встретила своего человека. Но отсутствие тяги к его поиску ведь тоже говорит о чем-то? А может все вовсе перевернется с ног на голову, как только она встретится с соулмейтом? Как же эти размышления удручают. На самом деле они пожирают ее будни, даже когда она разливает кофе по стаканам и протирает столы. Так могут пройти часы, другой бариста закончит свою смену, кофейню посетят десятки людей, солнце начнет садиться, а ее мысли будут по-прежнему находиться в своем отражении и в глазах всех людей, с которыми она сталкивается. Например, семьдесят процентов посетителей ходят с фиолетовой радужкой, у этого же процента счастливое выражение лица. Обладатели серых глаз по большей части подростки, а если взрослые, то все как будто немного растерянные. Или может просто Рин видит то, что больше всего беспокоит в себе, а реальность вовсе отличается от ее мировозрения. Впрочем, так и есть. Девушка вылезает из своих бесконечных размышлений, когда стрелка на часах приблежается к семи, и за окном начинает краснеть небо. Вместе с этим в полупустой кофейне раздается звон и на пороге появляется посетитель, который как раз таки и является напоминанием, что мир не настолько примитивен, как ей кажется. И что даже обладатели аметистовой радужки могут быть не самыми счастливыми людьми. Рин не может сказать точно почему, но еще в первую встречу с Чимином здесь она поняла, что несмотря на бесконечные ухмылки и слащавую манеру речи, этого парня явно не назовешь умиротворенным. Его вчерашняя игра на скрипке убедила ее в этом окончательно. — О, угадал с твоей сменой. — выдает скрипач, только закрыв за собой стеклянную дверь и направив свой палец на девушку, — Как здесь без меня поживала? — Спокойно. — чуть заторможенно отвечает Рин, стряхивая воду с пальцев, — Добрый вечер. — Как жаль. — поджимает губы тот, усаживаясь за стульчиком перед ней, — Что предложишь выпить? Вот он, пронизывающий взгляд, подбородок на ладони и эта двусмысленная улыбка. Вдобавок к этому черное пальто с многочисленными кольцами на пальцах. — Ванильный латте. — таким же тоном отвечает она, что заставляет Чимина изогнуть губы еще сильнее. Неужели он думал, что она так просто забудет его монолог об очередном мистере «я не могу жить без кофе»? Нет уж, это застряло в ее голове навечно. — Даже после того, как посмотрела мое выступление? — выгибает бровь скрипач, — Не жестоко ли? Тебе ведь понравилось. И ведь даже не поспоришь, черт бы его побрал. — Классический маккиато, я помню. — вздыхает бариста с обреченной улыбкой. Как такое забудешь? — Просто не думала, что увижу тебя здесь одного. — А я не один, — скрипач откидывается на спинку стула и выглядывает в прозрачные двери, выискивая что-то взглядом, — зайчонок в машине разговаривает. Я здесь, чтобы ему настроение поднять. — возвращается на место и выдает драматичный вздох, — Тяжело быть хорошим другом. Рин смотрит на парня недоуменно, после чего достает маленькую чашку и разворачивается к кофемашине. — А что с ним? Чимин отвечает не сразу, продолжает смотреть сквозь стекло и чуть прищуривает глаза. Девушка даже на секунду разворачивается, удивившись недолгой паузе от него. — Ненавидит свою свободолюбивость. — уже тише, — Тебе, может, он и сам рассказать захочет. В кофейне раздается звон, заставив Рин тут же повернуться, а Чимина, конечно же, изогнуть губы. Забавный факт: Чонгук без настроения выглядит до усмешки мило. Его губы чуть надуваются, волосы взъерошиваются, а между бровями образовывается едва заметная складка. На вид ничем не отличается от ребенка, у которого отобрали конфету: идет, уткнувшись в телефон и даже не обращает внимание на окружение. Совсем с детства не поменялся. — Что, отчитывали как маленького ребенка? — ехидным тоном задает вопрос скрипач, на что получает безразличное «помолчи», пока Чонгук, так и не оторвав внимания от экрана, ногой отодвигает стул и усаживается рядом с другом, — А вот он как раз из тех, кто любит литр молока с каплей эспрессо. — обращается Чимин уже к баристе, которая только развернулась к ним лицом, — Благо, без «я не могу жить без кофе». — Что? — Чонгук переводит недоуменный взгляд на друга. — Манерам не учили, говорю. — драматичный вздох, — Поздороваться не хочешь? Парень, как обычно, заторможенно поднимает голову и начинает похлопывать ресницами, только обратив внимание на то, куда они вообще зашли и кто стоит за стойкой. На втором пункте он тормозит окончательно и даже перестает моргать, на что Чимину остается лишь усмехнуться и разочарованно покачать головой — он никогда не перестанет летать в облаках. Да и удивительно, что он вообще способен реагировать на что-то после того, как получил звонок от матери Минджи, которая, в отличии от самой девушки, никак не может оставить Чонгука и его и без того безнадежное чувство вины в покое. Но, оказывается, реагировать он способен, причем делает он это с самым невинным и искренним выражением лица. — Рин? — едва слышно. — Привет. — уголки губ Нари невольно сгибаются, она легонько машет ладонью и с трудом сдерживает усмешку от того, насколько потерянно выглядит этот парень, — Латте любишь? Если бы улитка была бы чертой характера, то она обязательно пренадлежала бы Чонгуку. Потому что тот даже кивать по-человечески не может, он делает это с задержкой и медленно, словно перед ним человека сбили, а не про напиток спросили. И в итоге так и не поздоровался. Вот что с ним делать? — Слишком горячий пить не любит, и на зерна темной обжарки говорит «странный вкус». — Чимин решает взять ситуацию в свои руки, постукивая пальцами по столу, — Можно добавить капельку кокосовго сиропа, он у нас мальчик мягкий. Считайте, личный переводчик Чонгука: каждый кивок, движение взглядом и вздох имеет уникальное значение, так как разговаривать языком — это не про него. Осознавать, что другие не способны понимать его так же, как и скрипач, у него пока тоже не получается. Однако Рин все равно находит это забавным, поэтому без лишних слов достает зерна светлой обжарки и так и не перестает улыбаться. — Десерт будете? — обращается уже к обоим. Пока Чимин оценивающе окидывает взглядом витрину, Чонгук наконец приходит в себя и неожиданно для всех выдает негромкое: — А есть морковный торт? Глаза Рин невольно расширяются. — Конечно. — тут же тянется к витрине, — Он как раз свежий. Чонгук внимательно следит за тем, как Рин достает десерт и ставит его перед ним, а сам с трудом сдерживает почти детскую радость. — Спасибо. — смотрит прямо в ее серые глаза, — Не помню, когда в последний раз ел его. — Его редко берут, поэтому он почти всегда в наличии у нас. — девушка не может не заметить его оживший взгляд, — Заходи почаще. Он правда не изменился с детства. Этот морковный торт Чонгук впервые попробовал в поездке с семьей Чимина и с того момента каждое его поедание становится праздником, так что эмоции на его лице сейчас не удивляют. Но удивляет то, что он так спокойно поделился этим с Нари. — Рин-Рин. — вдруг раздается бодрый голос хозяйки из двери, на что девушка тут же разворачивается — Мне тут донесли, что ты плохо чувствуешь себя. Ну конечно же этот парень не мог уйти со смены молча. — Все в порядке, не переживайте. — она тут же протестующе машет ладонями, — Просто с репетиции устала. — Точно? — женщина недоверчиво щурит глаза и осматривает ее тело с ног до головы, — Смотри мне, я тут и сама справлюсь. — Точно, точно. — обреченная улыбка и вздох. На самом деле она не против оказаться сейчас на кровати дома с рыжиком и Хару, так как голова все еще плывет и тошнота, хоть и слабо, дает знать о себе, но непонятное упрямство и чувство ответственности, конечно же, не дадут ей сделать этого. Тем более, когда эти двое заявились здесь. Да и ей не привыкать к такому состоянию. — Рин-Рин значит. — задумчиво тянет скрипач, следя за тем, как хозяйка скрывается за дверью, — А я то думал, почему лицо такое бледное. — Да прям уж. — девушка продолжает готовить напитки, как ни в чем не бывало. — Я ведь при входе хотел сделать колкий комментарий, но твой вид заставил пожалеть тебя. — почти разочарованно вздыхает Чимин, — Так неинтересно. — Спасибо. И вот как воспринимать такое? Забота, насмешка, два в одном? — Приболела? — не унимается. Ну как сказать, с рождения еще. — Просто не остановилась вовремя пока танцевала. — завершает рисунок на пенке и ставит чашки перед парнями, — Наслаждайтесь. Чимин смотрит на нее с загадочной улыбкой, но взгляд у него задумчивый. Кажется, в невозможности контролировать себя в своем увлечении он нашел себе единомышленника, различие лишь в том, что даже здоровье не остановит его, так как проблем с ним у него нет. Зато они очевидно есть у нее, но она отчаянно пытается это скрыть. Чимин видит лгущих людей насквозь. — То что надо. — делает комплимент скрипач, отпив первый глоток маккиато, — Чонгуку с его настроением прям самое то, не так ли? — обращается к другу, вновь утонувшему в своих мыслях, — Еще и морковный торт. А ты не хотел заходить. — Ты мне не говорил, что Рин работает здесь. — недовольно бубнит тот, помешивая напиток. — А я не знал, что это так важно для тебя. — довольно щурит глаза Чимин, замечая, как парень едва заметно вздрагивает, — Моя игра на скрипке так сближает, я смотрю. О, боже. Точно. Он же еще не задирал их по поводу его присутствия на концерте. Как Чонгук мог забыть об этом? — Это был мой первый концерт симфонического оркестра. — девушка моментально чувствует, как поедатель морковного торта начинает закипать изнутри, поэтому, недолго подумав, вступается за него, — Он просто решил составить мне компанию. Ну и конечно же насладился выступлением Чимина на меньше ее, но, так уж и быть, об этом она промолчит. Хотя и секретом это не назовешь. — А как же «музыкой нужно наслаждаться в одиночку» и «ненавижу, когда отвлекают»? — конечно же, скрипач не упустит шанс позадирать его, — Или «я лучше два часа шутки Сокджина буду слушать, чем терпеть твою скрипку»? — Это было первое и последнее исключение в моей жизни, иди на хер. — Слышу уже в седьмой раз. — Иди на хер. — повторяет недовольно Чонгук, засунув кусок торта в рот и отвернувшись к окну. Действительно как ребенок. — Пойду, пойду. — все же разочарованно вздыхает Чимин, откинувшись на спинку стула и зарывшись пальцами в свои волосы, — Не тебя одного ждет соулмейт. Планировал улететь на тур по тихому, но твой вид заставляет меня чувствовать себя последним ублюдком. — тон почти упрекающий, — Схожу домой. Чонгук от окна так и не отворачивается, но слушает каждое его слово внимательно, чувствуя, как ком пристает к горлу. — Потому что ты и есть последний ублюдок. — Видишь, мы созданы друг для друга. — ухмылка у скрипача на этот раз задумчивая. Рин молча слушает их привычные разборки, протирая рабочую зону, и понимает из сказанного ровно ничего, но в то же время где-то в области груди больно колит. Очевидно поникший вид Чонгука не облегчает ситуацию, благо, сегодня привезли этот морковный торт. Надо будет сказать хозяйке, чтобы его привозили почаще, на случай если эта ветренная башка появится здесь снова. И не важно, что особой популярностью этот десерт не пользуется. — А ты наслаждайся свободой пока можешь, Рин-Рин. — внезапно обращается к ней Чимин, допив последние капли напитка. — Рин-Рин? — Бывают случаи, когда начинаешь завидовать серым глазам. И я жутко завидую тебе. — он намеренно выдерживает долгий зрительный контакт, из-за чего девушке на секунду становится не по себе — Для тебя, наверное, это звучит дико. Но, видишь ли, — Чимин наконец отрывает взгляд и встает с высокого стула, спрятав руки по карманам черного пальто, — соулмейтство не так изящно, как люди говорят об этом. Для некоторых оно как удушье. Чонгук крепко сжимает чашку, головы не поднимает. «Это было наивно и с моей стороны. Верить, что встреча с тобой станет моим исцелением. Хотя оно было и есть. Даже в стенах этой больницы. Просто я бы никогда не подумала, что мне станет в разы хуже. А должно ли было вообще?» — Правда уходишь? — все же разворачивается он, когда Чимин разворачивается к выходу из кофейни. Тот останавливается на секунду и вновь цепляет на лицо эту ухмылку. — Решил не быть сегодня последним ублюдком. А ты не скучай, увидимся через неделю. — машет ладонью, — Пока, Рин-рин. Проследи за зайчонком, пожалуйста. — Рин-Рин? — вновь неверяще качает головой девушка, но почти сразу же сдается с тяжелым вздохом, — Удачи. Вряд ли удача ему нужна на концертах, навыков и таланта ему более чем достаточно. Зато на оставшийся вечер она ему точно понадобится: он может и гений скрипки, но когда дело касается одного белоснежного существа, все его мастерства испаряются. Дверь кофейни закрывается со звоном, оставляя внутри Нари с Чонгуком, пару посетителей и тихую мелодию на виолончели на фоне — для вечера идеально. Девушка смотрит, как спина скрипача исчезает среди парковки сквозь стеклянные двери и невольно поджимает губы, прокручивая сказанные им слова. На самом деле, она практически перестала дышать. Потому что она никогда бы не подумала, что услышит подобные слова от кого-то. От Чимина — более того. — Для тебя это не звучит дико, не так ли? — тихий, но твердый голос Чонгука заставляет ее вздрогнуть. Он отпивает кофе и поднимает свой глаз на Рин, — По крайней мере, это меня поразило в тебе в нашу первую встречу. Это было впервые, когда Чонгук, пусть и на несколько минут, перестал чувствовать себя ненормальным. Это было впервые, когда он почувствовал себя так спокойно рядом с кем-то, говоря о соулмейтах. «Доктор говорит, что проблема не во мне. Мне все тут говорят так: другие пациенты, врачи, психологи, семья, причем и моя, и твоя. Все обвиняют тебя, говорят, что это патологическая реакция, так быть не должно. Мне это не нравится, мне больно слышать такое о тебе. Но в то же время… кого мне тогда винить? Мне ведь больно, Чонгук, невыносимо» — Удушье? — у Рин в голове все еще эхом слова скрипача, — Почему? Она не удивлена, Чонгук видит это. Она просто искренне хочет услышать ответ. — Для тебя тоже? — добавляет уже чуть тише, но парня это пробивает куда сильнее. Удушье — действительно хорошее описание. — Вряд ли тебя это коснется. Никого не должно. Соулмейты связаны друг с другом на всевозможных уровнях. Остальные случаи — лишь жалкое исключение. Патология. Рин слышит тихую злость в его голосе, от чего и понимает, что истинного ответа он избегает любой ценой. «Мне сказали, что ты больше не поешь. Из-за меня, не так ли? Лучше бы я никогда не говорила, что люблю твой голос. И то, что ты продолжаешь приходить сюда не облегчает ситуацию. Тобой движет лишь чувство вины, оно же и съедает тебя. Я не хочу смотреть на это.» — Не бросать же теперь таких людей на произвол судьбы. — голос у Рин спокойный, на лице легкая улыбка. Она протирает стаканы и не замечает как замирают глаза Чонгука, — Я никогда не испытывала тягу к соулмейту, и часть меня избегает этого вовсе. Почему я так и не могу понять. Возможно просто потому что меня устраивает моя жизнь сейчас, и я бы не хотела нарушать установившийся в ней порядок. — на секунду замолкает, — Разве это делает меня плохим человеком? Странное чувство, Чонгук его не понимает. Но каждый раз, когда он разговаривает с ней, это чувство распространяется по грудной клетке и замедляет его дыхание. Он не знает что это, но он точно знает, что ему жутко не хватает этого. — Нет. — без лишних раздумий, — Ты не плохой человек. Все может измениться, когда ты все-таки встретишь своего человека, и ты осознаешь, насколько лучше может быть жизнь. — После слов Чимина звучит не очень обнадеживающе. Очевидно, он убеждает не ее, а себя. Рин откладывает стаканы в сторону, кладет полотенце на плечо и, убедившись, что все посетители сидят спокойно, усаживается напротив парня. — Твоя жизнь стала лучше? «Почему ты продолжаешь приходить сюда? Потому что ты искренне заботишься обо мне или потому что пытаешься избавиться от чувства вины? Даже если оба варианты верны, ни один из них не работает. Я лучше буду сидеть здесь в полном одиночестве и мечтать о лучшей жизни с тобой, чем видеть то, как ты тащишь сюда свое тело и убиваешь себя изнутри. Поэтому, умоляю, хватит приходить ко мне. Не давай мне ложных надежд. Я так устала.» — Нет. — после недолгого молчания выдает он, но взгляда больше не понимает, — Только изменился цвет глаза, остальное все по-прежнему. И если прикрыть этот глаз волосами, то словно вовсе и ничего не менялось. Словно. — Да и Чимин говорит так потому что он действительно придурок, который боится собственных чувств и заставляет из-за этого страдать самого дорогого для него человека. — упирается виском в ладонь и прожигает чуть подрагивающие руки девушки сонным взглядом, — Называет это удушьем, но сам сойдет с ума без него. Идиотизм полный. Наверняка даже сейчас, вернувшись наконец в свою квартиру, он будет вести себя как последняя мразь, прекрасно зная, что светловолосый жутко переживает, когда тот уезжает надолго. В добавок к этому, ни за что не признается тому, что сам будет невыносимо скучать. Как же Чонгук ненавидит его. — Должен же он быть хоть в чем-то плох. — сгибает губы девушка, благодаря чему плечи Чонгука невольно расслабляются. — Лучше бы в скрипке был плох. Его непонимание ценности того, что он нарочно упускает выводит меня из себя. — парень вновь начинает забавно бубнить, — Некоторые люди все бы отдали, чтобы они могли чувствовать то же, что и он, а он носится от этого как идиот. Рин наблюдает за тем, как глаза парня начинают медленно моргать и пытается уловить аметистовое сиянное из-под этой челки. — Поэтому мне сложно согласиться с тем, что предписанная связь человеком — это исключительно прекрасно. — девушка скрещивает руки на столе и укладывает на них свою щеку. Все-таки тело сдает, она больше не может прятать этого. Да и атмосфера стала такой умиротверенной, что хочется просто дать себе минутку отдыха, — Что если человек не был готов к такой связи? Нет ведь патологии в том, что человек не знает, как работать с такими чувствами, но это будет причинять боль и ему и его партнеру. Чтобы избежать этого, нужен осознанный выбор. Я знаю, что у меня есть привычка чрезмерно рационализировать, но эта мысль никогда не покидала мою голову. «Я правда ни в чем тебя не виню. Если бы ты мог это контролировать, то ни за что бы не допустил этого. Мне рассказывали, что в детстве ты хоронил каждое насекомое, которое случайно убивал, и каждый раз, когда я думаю об этом, мне так тепло на душе. Я буду любить тебя несмотря ни на что, у меня нет выбора. И я так же, несмотря ни на что, буду ждать, когда ты вернешься ко мне, но уже без чувства вины. А до того времени, пожалуйста, оставь меня в покое.» — А если человек не способен испытывать эти чувства вообще? — почти шепотом выдает Чонгук. Взгляд его опустошается, он также укладывает свою голову рядом с раслабленными руками, не обращая внимания на то, как открывается его правый глаз. Он слышит тихую мелодию виолончели, чувствует легкий аромат духов Рин и не замечает, как мысли сами начинают выходить наружу, — Видишь ли, в моей жизни ничего не изменилось, потому что когда я встретил ее в стенах университета, я ничего не почувствовал. И не чувствую до сих пор, пока она страдает. — от его хриплого голоса по коже пробегаются мурашки, — Разве это не самая настоящая патология? Я не хотел причинять ей боль, но и обманывать не могу. Я просто хотел жить своей жизнью, свободной жизнью. Это изначально было эгоистичным желанием. Рин поднимает свои глаза на него и с замершим дыханием наблюдает за тем, как он рисует узоры пальцами по столу, пока его взгляд затуманенно смотрит в никуда. Внутри нее что-то больно сжимается, но в то же время она чувствует себя как никогда комфортно. И понимает, что готова отдать многое за хотя бы один такой момент искренности от Чонгука. — Даже то, что я могу продолжать свою рутину, пока она страдает там кажется мне бездушным, хотя я больше не наслаждаюсь тем, что раньше приносило мне удовольствие, будь то музыка или свобода. — медленно прикрывает глаза, — Тогда в чем заключалась наша судьба? Причинить друг другу боль? Мне не нужно такое. Я никогда не хотел, чтобы ей было плохо. Правда. Голос у него не эмоциональный, но от этого звучание его слов ударяет сильнее. Там ни злости, ни отчаяния, а просто безысходность и изнеможение. Возможно именно поэтому он так спокойно говорит Рин обо всем этом. — И то, что я сейчас здесь и чувствую себя так спокойно после того, как поговорил с ней кажется мне безумием. — он приоткрывает глаза, в то время как на его губах появляется едва заметная грустная улыбка, — Можно я обвиню тебя в этом? Я ведь правда ничего не делал, оно само. Девушка невольно приподнимает голову и замечает, что несмотря на весь разговор, Чонгук действительно полностью расслаблен. Она замирает так, несколько секунд похлопывая ресницами, после чего все же не выдерживает и чувствует, как лицо расплывается от улыбки. Разве этому парню возможно говорить нет? Вы только посмотрите на него. — Можно. — умиротворенным голосом выдает Рин, после чего подвигает тарелку с недоеденным морковным тортом ближе к его лицу, — Я полностью виновата, мистер Чон. В знак извинения, прошу вас доесть этот торт. Может желаете еще чашку кофе? Чонгук лениво отрывается от стола и сонным, но довольным взглядом смотрит сначала на кусок торта, а затем на девушку. — Не откажусь. На ваш вкус. Рин действительно виновата в этом, иначе он не может объяснить, почему он впервые за долгое время чувствует себя так уютно. И почему он перестает даже на самое короткое время пожирать себя изнутри из-за своей неспособности любить своего соулмейта. Он ничего не понимает, но именно поэтому ему спокойно. Чонгук любит свободу. И ему впервые за долгое время кажется, что он нашел ее.