fallen amethyst

      На самом деле Чонгук ненавидит свою квартиру. Он заселился в нее на первом курсе, и, как правило, в голове тогда всплывали яркие картины самостоятельной жизни и студенческих будней. В реальности он остался лишь с изматывающим одиночеством и бесконечными угрызениями совести за то, в чем у него даже не было выбора. И если так подумать, Чонгук ненавидит не только свою квартиру. Было бы легче подумать над тем, что он не ненавидит. Музыку и морковный торт, пожалуй. Захлопнув за собой тяжелую входную дверь, глаза постепенно начинают привыкать к темноте, так как включать свет он не собирается. Чехол с гитарой приземляется на пол, рядом падает куртка — убрать можно будет завтра. По крайней мере так он думает до того, пока не поднимает взгляд на гостиную перед ним и не замечает, что на фоне этой маниакальной чистоты куртка с гитарой на полу невыносимо режут глаза. Он смотрит на отражение уличного света на мебели, чует непривычный запах свежести, и брови его все глубже сводятся к переносице: опять она за свое. Без лишних раздумий подходит к холодильнику, резко открывает дверцу и злится еще сильнее, когда видит полки с наполненными контейнерами и стикерами на них. «Не переживай, он не острый» «Без рыбного соуса» Последней каплей становится пакет с крупными персиками — такими же, которые он покупал сегодня дли визита Минджи в больнице. А хотелось ведь закончить день на хорошей ноте в кофейне. Чонгук всей душой ненавидит свою квартиру. — Хэй. — парень захлопывает холодильник и тут же поворачивается лицом к дивану, — Что ты здесь делаешь? Раньше она просто молча убирала квартиру, оставляла еду и исчезала, из-за чего он даже не мог возмутиться. Однако последние несколько раз ее силуэт остается на этом диване до самого утра, что, вполне вероятно, делается нарочно. До сегодняшнего дня у Чонгука получалось игнорировать ее присутствие, закрывшись в спальне, но на этот раз что-то в груди неприятно щимлет от всего увиденного. «Я осуждаю тебя за несправедливое отношение к сестре, а не из-за причины, по которой мы сейчас едем в больницу. Нуна тоже никогда тебя за это не осуждала» — Хэй. — повторяет он недовольным тоном, подойдя к дивану впритык. Брови его нахмурены, голос хриплый и уставший. Сколько Чонгук себя помнит, Лиен всегда легко засыпала. Она могла задремать на лавочке, пока ждала кого-нибудь или проспать свою остановку на автобусе. В свои почти тридцать лет ничего не изменилось: лежит боком на его диване, скрестив руки на груди и потом сильно вздрагивает от его тихого голоса. Из нового только шрам на ее правой щеке, который, видимо, заживать не собирается. А может она вовсе не специально остается до утра. Зная ее, она может и не заметить, как погружается в сон. — Чонгук? — тут же выпрямляется в спине, протирая сонные глаза, — Давно вернулся? Он смотрит на нее сверху вниз, и взгляд его не меняется, но в груди становится все тяжелее и тяжелее. — Иди домой. — отрезает без лишних слов, — Не надо распускать здесь свои слюни. И отдай мне ключи от квартиры, мне не нужны твои услуги. — парень кладет подушку из-под ее головы на место и тут же отворачивается, направляясь в сторону спальни, — Можешь оставить их на комоде. И, ради бога, оставь Чимина в покое. Чем дольше он на нее смотрит, тем сильнее злится, поэтому лучше уйти от греха подальше. — Чонгук. — внезапная хватка на запястье. Крепкая и отчаянная. От неожиданности парень чуть шипит, но как только видит поднятые на него потерянные глаза, в горле встает твердый колючий ком, — Пожалуйста, один раз. — кажется еще чуть-чуть и из этих глаз польются слезы, — Поговори со мной один раз. Черт. Черт бы ее побрал. — Иди домой. Как же раздражает. — Я была у родителей. — цепляется сильнее, — Они спрашивали о тебе. — Какое мне дело до этого? — голос его все же срывается, — Если ты об этом хочешь поговорить, то лучше исчезни. Отцепись. — пытается сорвать руку. — Нет. — Лиен! — цедит свозь зубы и вновь отмахивается, но тут же вздрагивает, как только чувствует как его ногти проходятся по ее щеке. А она так и не отпускает. — Нет. — практически шепотом повторяет девушка, голос ее подрагивает, — Один раз, пожалуйста. — прижимается лбом к его руке, — Я больше ни о чем не попрошу. Как же Чонгук ненавидит себя. Он невольно расслабляет руку, а злость во взгляде обретает тревожный оттенок. По ощущениям, словно от прикосновения к этому шраму ударило током. Потому что в здравом уме он бы ни за что не прикоснулся бы к нему. — Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. — продолжает девушка уже тихим голосом, — И я не виню тебя в этом. Но я не могу оставлять тебя в таком состоянии одного, ты не ешь, забросил все свои увлечения, эта квартира как никогда мрачная. Ты только следишь за вещами Минджи, но абсолютно безразличен к своим. Чонгук больше не сопротивляется. Смотрит, как сестра продолжает прижиматься к его руке и чувствует, что дышать становится тяжело. — Кого это волнует? — тихо вылетает из его губ. Брови его опускаются, как и плечи, губы плотно сжимаются. — Меня. — цепляется сильнее. И вновь это пробивающее грудь раздражение. Парень все же отцепляется от руки сестры, наблюдает за тем, как она поднимает свои округленные глаза и тяжело вздыхает. — И с каких пор? — внезапное равнодушие в его тоне вызывает волну мурашек по телу, — Вам всем было все равно на меня. Вы переживали за Минджи, и, как видишь, я все еще забочусь о ней. — голос оседает, — Что вам еще надо от меня? «Я осуждаю тебя за несправедливое отношение к сестре, а не из-за причины, по которой мы сейчас едем в больницу. Нуна тоже никогда тебя за это не осуждала» Черт. — С самого начала. — девушка все же опускает глаза, ощутив подкатывающее к горлу чувство вины. Голос все так же подрагивает, — Я переживала о тебе с самого начала, но в то же время ничего не сделала для тебя. — поджимает губы по побеления, — Прости. Свет ночных огней из окна падает прямо на лицо Лиен и, как назло, открывает четкий вид на небольшой шрам на правой стороне ее щеки. Когда Минджи забрали в больницу в результате пережитого психоза, Чонгук впервые почувствовал себя бесчувственным ублюдком. Так не должно быть. Никто не должен страдать так рядом со своим соулмейтом, но Минджи страдала, как никто другой. Потому что Чонгук был словно онемевший: ни чувств, ни эмоций. Возможно в том, что его мама швырнула в его сторону стакан и тот разлетелся на осколки, когда та впервые услышала об этом, была своя справедливость. Справедливости не было только в том, что тихо наблюдающая за происходящим скандалом сестра в тот момент встала перед братом, и в ее лицо прилетел один из осколков. Чонгук прожигает пустым взглядом этот шрам и не замечает, как начинают подрагивать его зрачки. — Вряд ли я когда-нибудь пойму это. Мне сложно представить, какого это не испытывать чувств к соулмейту. — продолжает она едва слышно, — Наверное поэтому я молчала столько времени: я просто не знала как реагировать. Но я знала, что такая реакция от родителей была несправедливой, и все равно выбрала молчание. — Все было справедливым. — отрезает он, — В этой патологии нет ничего хорошего, чтобы можно было испытывать жалость. Поэтому твои самообвинения не имеют смысла. Как и твои постоянные похождения в мою квартиру и звонки Чимину. — смотрит на нее сверху вниз, — Лучше бы ты продолжала делать вид, что ничего не происходит. Так бы ему было бы спокойнее. И вид этого шрама не резал бы ему глаза. — Если это справедливо, почему тогда злишься? — Лиен тут же поднимает свою голову, — Почему тогда продолжаешь держать в себе эту обиду? Брови девушки сводятся к переносице, тон голоса становится более настойчивым. На самом деле, Лиен всегда была пугающе спокойной и уравновешенной. Несмотря на то, что лица у них практически идентичные, характер заметно отличается: Чонгук будто всегда носит в себе какое-то недовольство или обиду, в то время как Лиен можно довести до этого только крайними мерами. И это наплевательское отношение Чонгука к себе явно способно на это. — Ты ведь надеялся, что я заступлюсь за тебя. Парень в ответ ничего не говорит. — И закрылся, потому что больше не смог довериться мне. Лиен всегда избегала конфликтов, в доме их было слишком много — Чонгук не может осуждать ее за это. Как и презирать за то, что она не заступилась за него. Потому что от этого шрама на ее щеке до сих пор колит в груди. — Именно поэтому я и злюсь. — почти шепотом выдает он, после затянувшегося молчания, — Мне ничего от тебя не надо. — голос начинает едва слышно подрагивать, — Этого шрама достаточно. Эти напряженные плечи, раздражение на лице и в голосе — Лиен замирает и перестает дышать. Чонгук вновь вздыхает, громко и отчаянно, зарывается пальцами в волосы и отходит в сторону. Он злится, но не на нее. На самом деле она никогда не злила его. Его злили свои идиотские детские порывы гнева на то, что Лиен является частью семьи, которая отвергла его. Сама же девушка никогда не отталкивала своего брата, пусть ей и было тяжело показать это в открытую. Теперь она сидит на этом диване в его темной одинокой квартире и больше ничего не произносит, не в состоянии подобрать слов. Должно быть это у них на генетическом уровне, черт бы его побрал. Это неосознанная тяга к навязчивому чувству вины. Наверняка любая другая сестра на ее месте подумала бы о своей гордости и не стала бы тратить время на капризы по-детски упрямого младшего брата — Чонгук, по крайней мере, на это и надеялся. Лиен же постоянно приходит, постоянно названивает Чимину и теперь вот так хватается за руку, только бы он дал ей один шанс исправить то, чего она никогда не делала. Чимин прав, и это бесит. Это несправедливо, что ей пришлось отвечать за поступки родителей, которые по сей день ни о чем не сожалеют. Но, наверное, и Чонгука понять можно. — Возвращайся домой. — устало потирает переносицу Чонгук, после чего больше не окинув сестру взглядом, разворачивается к кухне. В горле все пересохло, — Мне правда от тебя ничего не нужно. Это последнее, что я приму от тебя, спасибо. Только ноток благодарности в его голосе нет. Лишь тяжелое изнеможение и желание остаться в покое. — Любой бы разумный человек на моем месте поступил бы так же. — тихим голосом выдает девушка, касаясь шрама на щеке, — Особенно, если этот человек для тебя родной. — взгляд пустеет, — В конечном итоге, ты все равно не можешь довериться мне. Чонгук замирает с кувшином воды в руках, выдерживает недолгое молчание, после чего невольно поджимает губы, чтобы унять вновь нарастающее раздражение. — Не могу. — без каких либо эмоций. Комнату заполняет звук переливающейся воды, — Все связанное с семьей вызывает во мне отторжение. Детские капризы или упрямство, называй как хочешь. Я все равно ничего не могу поделать с этим, как бы ни хотелось. Залпом выпивает всю воду из стакана, тут же моет его за собой, после чего разворачивается к Лиен лицом и, стряхивая капли воды с рук, направляется в свою спальню как ни в чем не бывало. — Мне рано вставать. Спокойной ночи. Хлопок спальней двери раздается по всей квартире, оставляя девушку на диване с пустым отчаяньем.

***

      Об этом не говорят часто, но музыкантам на постоянной основе приходится проходить борьбу за выживание. Борьба эта называется саундчек, и как правило, выигрывают ее барабанщики. А кто страдает от нее больше всего попробуйте угадать с первого раза. — Ну все, я точно ухожу от вас. Попытка номер тысяча невестьсот настроить звук гитары обрывается оглушающим ударом по барабанной тарелке от непринужденного Хосока вперемешку с перебирающим наркоманскую мелодию Чонгуком. — Быть басистом в рок бэнде — это самая неблагодарная работа. — Сокджин окончательно сдается, стягивает с плеча свою изношенную бас-гитару, драматично накидывает капюшон на голову и расплывается звездой на полу студии. Вполне ожидаемо, что от Хосока, что от Чонгука реакции ждать не стоит: первому всегда похер, у второго в голове ветер. Басист обреченно вздыхает и прикрывает глаза, дожидаясь, пока те закончат с разогревом — так всегда. — Это еще Чимина сейчас нет. — с довольным лицом подмечает мистер-всегда-ношу-водолазки Намджун, сидя на стуле сложив ногу на ногу, — Хотя он, на самом деле, большой ценитель басов. Причем в любом жанре. — ловит заискрившийся взгляд Сокджина с пола, — Без тебя звучание не то. Кажется еще немного, и по щеке басиста покатится драматичная мужская слеза. — Не подлизывайся. — приходит в себя в последний момент, и тут же переворачивается на бок, согнув локоть под ухом, — И вообще, где там еда наша? Мой желудок урчит громче моей гитары. Честно говоря, определить тот факт, что этот бэнд сформировался рандомно совершенно несложно, достаточно взглянуть на десять секунд их репетиций. Чонгук вообще не понимает, как он здесь оказался: он банально не успевает уловить, что происходит вокруг. В одну секунду настраиваешь спокойно себе свою гитару, в следующую уже происходит трагедия Шекспира. Благо, в этой группе есть познавший дзен Хосок, который будет продолжать жевать свою жвачку даже если в этой студии начнется пожар. Возможно поэтому Чонгуку с ним комфортнее всего. — Она уже должна вернуться. — задумчиво протягивает Намджун, уставившись на дверь. И, словно по сигналу, тяжелейшая дверь студии раскрывается одним агрессивным пинком, из-за чего Намджун неловко отводит взгляд, моментально почувствовав опасную энергию, и зажмуривает глаза, приготовившись к яростному: — Прибью вас всех к чертям, гребанные недомужики. — в студию влетают два огромных пакета и с грохотом приземляются на пол, — «Там доставочка принеси пожалуйста» значит, четыре гребанных пакета еды! Четыре! Я чуть пять раз не умерла по дороге! Менеджера, очевидно, они тоже нашли рандомно, но, наверное, удачно. Эмоциональные качели и ярая экспрессивность конечно вызывают головную боль, но для сброда хаотичных мальчишек — самое то. — Поэтому, Джи, мы тебя обожаем. — Сокджин моментально выскакивает из позы звезды и несется на всех ногах к фиолетововолосой с раскрытыми руками. Остальные переглядываются друг с другом и мысленно отсчитывают секунды до того как, во первых, от резкого бега у того щелкнет спина, и, во вторых, как он получит по морде. Хватает четырех секунд. -А где остальные пакеты? — басист виноватым взглядом потирает горящую щеку, но так и не сдается. — Так и работай в компании мужиков. — недовольно бурчит девушка, после чего невозмутимо приоткрывает дверь и внезапно меняется в голосе, — Проходи, дорогая, что бы я без тебя делала. Компания мужиков — это громко сказано. Очевидно, Джи по первому взгляду поняла, что ей придется работать с малышами в теле взрослых мужиков, но таскать четыре огромных пакета еды — это верх наглости. Благо по дороге оказался добрый человек, согласившийся помочь, иначе бы от этой студии живого места не осталось бы. — Привет. — раздается запыханный, но улыбчивый голос, после чего оставшиеся два пакета приземляются на пол, выбивая из Нари облегченный выдох. А ведь она просто хотела дойти до зала для репетиций. — Рин! — глаза Намджуна удивленно, но в то же время радостно расширяются, из-за чего он тут же подбегает за пакетами, — Прости, не расчитали с весом. — неловко почесывает затылок. В следующую секунду по этому же затылку прилетает хлопок. — Вы меня, смотрю, совсем за человека не считаете. — Прости, прости. — выставляет ладони вперед, чувствуя, что еще немного и у их менеджера случится окончательный нервный срыв, — Больше так не будем. На самом деле нельзя сказать, что они не считают ее за человека, просто они уже привыкли к ней и ее взрывному характеру настолько, что воспринимают не совсем естественное поведение с ее стороны самым естественным образом. Потому что если бы они вышли ей на помощь, вероятность того, что все закончилось бы «Вы надсмехаетесь над моими бицепсами, значит? Я для кого штанги начала поднимать?» слишком высока. Джи — это Джи, ничего с этим не поделаешь. — Так, вот эта коробка с курицей в кисло-сладком соусе твоя, держи. — начинает она шуршать пакетами, — Заберешь с собой. А сейчас садись туда, поешь с нами остальное. Честно говоря, Рин не совсем успевает переварить то, что успело произойти за последние две минуты. От фиолетововолосой исходит столько энергии, что ей тяжело успевать за ней. Даже чтобы элементарно успеть за ней с пакетами пришлось неплохо так вспотеть. А теперь в ее руках откуда-то появилась коробка с жареной курочкой. — А, нет, спасибо. — заторможенно отмахивается она, — У меня скоро урок со студентами, мне пора. — Ой, не помрут, если опоздаешь на минут десять. — проталкивает ее вглубь студии, — Давай, давай. На небольшом столе в углу остальные уже успели разложить еду, и судя по удивленным возгласам при открытии каждой упаковки, парни действительно были голодными. — Посиди с нами. — вдруг доносится до нее спокойный голос, — Пожалуйста. Точно. Среди всей этой суматохи, Чонгук молча убирает гитару в сторону и поднимается с пола, пока остальные разрывают пакеты с едой. Рин сначала невольно вздрагивает от его появления, удивишись тому, что опять не заметила его в углу студии, после чего ее губы сгибаются в легкой улыбке при виде чуть растрепанных волос и сонных глаз. Серые круги и бледноватую кожу из вида не упускает, но его изогнутые уголки губ и эмоции вместо привычной пустоты в глазах успокаивают. На самом деле, после их разговора в кофейне Рин очень плохо спала, не прекращая прокручивать каждое его слово в голове. — О, неужели, а то твое «я не голоден» последние несколько дней уже начинает с ума сводить. — подмечает Джи, направляясь к маленькому столу, — Подходите, у меня есть важное объявление как раз. Нари больше долго не думает, лишь мелко кивает и присоединяется к трапезе. Следит за Чонгуком, который сначала мешкается, прежде чем получить кимбап в руки и начать без особого энтузиазма поедать его. Выходит, он плохо питается? Места в этой студии на самом деле катастрофически мало — она изначально не была расчитана на такое количество людей, из-за чего половине приходится стоять рядом со столом. К этому не привыкать, да и влезет больше. Джи даже пытается несколько раз вытолкнуть Сокджина со стула, чтобы посадить Рин, но та успешно отмахивается, взамен оказавшись в плотной хватке менеджера за плечо. — В общем, мы тут с Джи думали, что нам не помешало бы развеется немного перед началом ноября. — прочищает горло Намджун, отложив палочки на стол, — В ноябре у нас немало выступлений, а там потом до Рождества недалеко, поэтому надо отдохнуть пока есть время. — Согласен! — Сокджин тут же подскакивает с набитым ртом, — Неделя отпуска, никаких звонков и репетиций, просто сон. Легкий подзатыльник от явно не впечатленного Хосока тут же заставляет его сесть на место. Самое пугающее, что этому барабанщику даже не надо ничего говорить: один взгляд, и басисту все предельно ясно. — Наоборот, активный отдых, свежий воздух. Для твоего возраста самое то. — недовольно цокает фиолетововолосая, — Поедем за город, там есть отличная зона для кэмпинга, заночуем с субботы на воскресенье, порыбачим, у костра посидим, ну сами знаете. — Палатка и прочие мелочи у меня есть, но не знаю, хватит ли на всех. — продолжает Намджун. — У Чимина все есть. — наконец подает голос Чонгук, спрятавшись за спинами. — Вот и отлично! — хлопает в ладони девушка, — Поедем на машине Чимина и Намджуна, вы можете все в одной палатке, а мы с Нари в другой. Рин, молча поедавшая кусок кимбапа, чуть ли не давится им. — Я? — Ты хочешь отправить меня одну на природу с этими оболтусами? — брови менеджера тут же изгибаются в отчаянии, Рин от такой смены эмоций аж удивленно вздрагивает, — Пожалуйста, я заплачу. — Да не в этом дело, просто… — Мы изначально на тебя расчитывали, так что не переживай. — мистер черная водолазка тут же приоборяюще похлопывает ее по плечу, — Ребята к тебе уже привыкли, да и Джи будет комфортнее. Присоединяйся, если сможешь, конечно. А некоторые из ребят, из его наблюдений, только и ждут, когда Рин присоединится к ним, но вслух он решает это не озвучивать, лишь едва заметно ухмыляется, заметив как вздрагивает ветренная башка. Да и ей самой смена обстановки не помешает: Намджун не может не замечать того, что даже если она вернулась наконец к танцам, что-то продолжает ее беспокоить. — Хорошо. — все же сдается она, — Я постараюсь. Скажите только, что мне с собой взять. — Себя самое главное. — с широкой улыбкой восклицает менеджер и прижимает еще ближе к себе, чуть не вызывая приступ кашля, — Хосок у нас отлично с мясом работает, Сокджин пусть тащит напитки, я об остальном позабочусь, не парься. Остается лишь кивнуть и едва заметно улыбнуться: почему она оказалась в это втянута она все еще не понимает, но чувствует, что будет весело. По крайней мере, с этими ребятами по-другому быть не может. — Чимин хоть в курсе этих планов? — Сокджин скептически выгибает бровь, — А то вернется звезда с тура и обломает все. — Куда денется. — тут же начинает бурчать Чонгук на фоне, — Поедет. Да и зная этого самодовольного засранца, собираться на эту поездку он будет на всех четырех ногах, ему только дай повод в очередной раз избежать нахождения в собственной квартире. Хотя бывают исключения, когда он возвращается домой после долгого отсутствия. Исключения называются «иногда чувства настолько огромны, что я больше не способен осознанно избегать их». И это делает его еще большим засранцем. Эти размышления заставляют Чонгука громко вздохнуть. Однако, вздыхает, оказывается, он не один. Едва слышно, но достаточно для того, чтобы это подметил Чонгук, начинает копошится Рин, головой уйдя в свои размышления — на лице написано. Он наблюдает за тем, как она тихо убирает руку Джи со своих плеч, что-то шепчет ей с натянутой улыбкой и, убрав палочки на стол, незаметно отходит от стола, направляясь к выходу. Серьезно, просто так вот уйдет? Воспользовавшись бурным обсуждением о предстоящей поездке, Чонгук быстро протирает рот и направляется следом за девушкой: что-то в этом поведении напрягло его, и он оказывается прав. За тяжелой дверью студии, до него доносится тихий кашель, после которого Рин подрагивающими руками сжимает бутылку с водой и жадно отпивает с нее. — Рин. — подает он свой голос, закрыв за собой дверь студии, из-за чего уши сразу погружаются в тишину, — Все нормально? Девушка протирает стекающие капли по подбородку, откашливается еще пару раз и сразу же начинает кивать головой с этой натянутой улыбкой. — Нормально, нормально. Просто душно у вас там. Да и мне пора к ученикам. Чонгук делает шаг ближе и изучает ее лицо в очередной раз. — Правда? Вот черт. — Выглядишь неважно. — все же выдает он, — Со вчерашнего дня причем. На самом деле Нари с первой встречи создала впечатление человека, которого может случайно сдуть при самом легком дуновении ветра: есть что-то в ее походке, голосе и взгляде, что заставляет невольно задаваться вопросом «а все ли с ней хорошо?». Однако в последнее время это медленное моргание, заторможенные реакции, расфокусированный взгляд и теперь еще и кашель совершенно не вызывают доверия. А Рин вздыхает в очередной раз и понимает, что не знает, как ответить. «Для меня это норма»? «Бывает»? Так только вызовет больше беспокойства. — Простыла кажется. — обнадеживающе улыбается В принципе недалеко от правды. — Лекарства пьешь? — хмурит брови он. — Конечно. — усмехается девушка, — Мне Хару с вечера накидала витаминок и леденцов в сумку, сама забываю. Это соседка моя. На самом деле, если так подумать, Рин совершенно безответственна когда дело касается своего здоровья: при ее анемии, слабом иммунитете и потенциальных рисках заболеваний ей нужно принимать свои медикаменты религиозно, но вспоминает она о них только тогда, когда симптомы не позволяют ей встать с кровати. Благо, с Хару эта проблема стала менее актуальной, хотя полагаться исключительно на свою соседку глупо. Глупо, но забота — это приятно. — Поэтому я не уверена насчет поездки. — продолжает Рин, неловко почесывая затылок, — Вдруг станет хуже, только мешать вам буду. Чонгук поднимает на нее свой взгляд и едва ощутимо вздрагивает. — Наоборот, свежий воздух, полегче станет. Мы уже ездили в то место, там вокруг ели. — глаза его округляются, — Я сам обычно не люблю поездки, но там правда здорово. И вот, снова эта почти детская невинность, словно он уговаривает родителей поехать в парк аттракционов. Он младше Рин всего на год, но в такие моменты ей кажется, что рядом с ней подросток нашедший долгожданное тепло во взрослом человеке. Возможно дело во вчерашнем разговоре в кофейне. Чонгук говорил обрывками и без контекста, просто выражая свое подавленное отчаяние, но даже этих обрывков оказалось достаточно, чтобы Рин могла представить себе его чувства и увидеть в нем этого лишенного тепла подростка. Сказать, что она понимает их будет слишком громким заявлением, но и отрицать то, что она почувствовала некую родственность в его словах она не может. «Немного неожиданный вопрос, но как бы ты себя чувствовала если бы возненавидела своего соулмейта?» «Наверное это ощущалось бы как проклятие. Может даже хуже.» Когда она задавала этот вопрос Хару, сама его суть казалась удручающей: ненавидеть человека, который предназначен тебе судьбой, с которым ты связан на молекулярном уровне — практически немыслимо. Казалось бы, что может быть хуже этого? Хуже быть может, оказывается, когда в твоем сердце нет места для ненависти. Когда ты мягкосердечный человек, который причинил боль ни в чем невинному человеку по не собственной воле. «Тогда в чем заключалась наша судьба? Причинить друг другу боль? Мне не нужно такое. Я никогда не хотел, чтобы ей было плохо. Правда.» Наверное, Чонгуку было бы легче, если бы он ненавидел Минджи. — Чем больше мы общаемся, тем сложнее мне отказывать тебе. — тихо усмехается девушка, на что Чонгук не сдерживает неловкой, но искренней улыбки, — С тебя тогда гитара у костра. Я еще не видела, как ты играешь. Парень на секунду замирает то ли от неожиданности, то ли от неуверенности. — Хорошо. — все же раслабляет плечи, — Считай, ты пообещала. На самом деле, она бы поехала в любом случае, и Чонгук — основная тому причина. Откуда эта тяга? — Обещаю. — протягивает кулак с вытянутым мизинцем и сцепляет его с пальцем Чонгука. И вновь эти невинные, подростковые улыбки. Наверное, к нему тянет, потому что он для нее как сосуд, который хочется все время изучать. Это, пожалуй, эгоистично. Ведь такой интерес порождается от желания узнать больше о себе. О том, куда ее может занести, если это безразличие к соулмейтству затянется. Но все ли настолько примитивно? Рин любит переосмыслять, но здесь почему-то не хочется. Поэтому, когда она идет по коридору, с ее лица не спадает эта идиотская улыбка. Было бы здорово, если бы еще голова не кружилась.

***

      Чимин часто задумывается о, так называемой, «первой смерти». Его ритм жизни тяжело назвать рутинным. Скорее хаотичный, как и его характер. Постоянность не для него, она его душит и сковывает. Однако и этот хаос периодически утомляет. Особенно, когда видение будущего становится мутным: сегодня здесь, завтра там, а для чего все это? Концерты. Для артистов каждое выступление — это своеобразное достижение. Особенно для солистов скрипачей вроде него, ведь это показатель того, что они сумели выбиться вперед и выделиться своим талантом и навыками среди сотни других скрипачей. Пак Чимин же не просто выбился вперед, скорее взлетел, получив признание всей страны. Но если говорить откровенно, как у него это получилось он практически не помнит. Воспоминания о скрипке у него затуманены. — Добро пожаловать в международный аэропорт Кимпхо. На улице 10 градусов по цельсию, местное время 23:30. Просим вас оставаться на своих местах до окончания посадки. Благодарим вас за использование нашей авиалинии… Перелеты утомляют. Чимин вздыхает устало, достает свою сумку с вещами из верхней полки в кабине самолета и, самое важное, чехол со скрипкой. Наверное идея полететь в костюме прямо с концерта была глупой: мало того, что все помялось, так еще и жуть как неудобно. Мог ведь улететь спокойно рано утром, но нет, нужно же сорваться после окончания последнего концерта и рвануть в аэропорт. Казалось бы, куда ему торопиться? Не то, чтобы его настолько тянуло домой. Наверное. Глаза слипаются, но надо за руль. Нет, домой его не тянет, но почему-то эти разъезды он переносит хреново. Кровати в номерах отеля слишком мягкие, воздух неестественный, из-за невозможности расслабиться не получается заснуть, еда слишком приторная, люди вокруг поверхностные. Для него задачи только две — выступить и не допустить грубых ошибок. В свободное время, если оно появляется, он играет на скрипке. Прогулки, шоппинг и прочая ерунда его не интересует. Домой его не тянет, но почему-то скорость машины переваливает за семьдесят — наверное, дело в пустых ночных улицах. Не тянет, но он начинает нервно постукивать пальцем по рулю и осматривать знакомые улицы, когда приближается к своим апартаментам. Припарковавшись, он задирает голову и подмечает, что свет в квартире выключен. Вздыхает, берет свои вещи и направляется прямо к подъезду. Наконец-то домой. Домой не тянет, но облегчение, которое он испытывает захлопывая за собой входную дверь не описать словами. В голове становится тише, пульс замедляется, нос окутывает родной кокосовый аромат. Чимин стягивает с себя черное пальто, осторожно откладывает чехол со скрипкой и затем замирает, прислушиваясь к тишине в квартире. Неужели он… — Чимин? — сонный тихий голос пробегается мурашками по коже, — У тебя же только вечером концерт закончился. Белоснежные волосы на его голове растрепаны, глаза припухшие, свободные штаны с футболкой помяты. Он протирает свои глаза несколько раз и медленно моргает, пытаясь разглядеть скрипача в темноте. Мало ли, галлюцинации. — Почему ты не спишь? — Тебя услышал. Черт. На самом деле у этого «почему-то», несмотря на, так называемое, отсутствие тяги домой есть объяснение, которое очевидно всем, кроме самого Чимина. Ему очевидно лишь то, что эти запястья, за которые он тянет светловолосого на себя хочется раздавить своей хваткой, и услышать хруст костей этого исхудалого тела, которые он ощущает сквозь одежду, когда прижимает его к себе. А еще эти вечно сухие губы вызывают раздражение, но скрипач все равно царапается о них и не отпускает. Зарывается пальцами в его волосы на затылке, цепляется за подбородок и слышит, как тот едва улавливает воздух, но поцелуй не разрывает. Из всех людей в этом мире судьба дала ему, эгоистичному самодовольному придурку, неадекватного мазохиста в соулмейты. И где в этом справедливость и мудрые законы природы? Если их отношения, насколько это возможно, можно было описать одним словом, то самым подходящим определенно было бы «приступы». О гармонии и умиротворении, как прописано в неоглашенных правилах любви, речи и не идет. Они словно существуют в отдельных реальностях, точка пересечения которых является эта квартира. В этой точке пересечения мало слов, разговоров и просто беззаботного времяпровождения, но много грубых касаний и резких уколов. Даже сейчас, эта белоснежная башка дышит с трудом, вздрагивает от касаний холодных пальцев по своей спине, но ни на секунду не отстраняется, а лишь прижимается ближе, в страхе упустить этот «приступ». В голове, тем не менее, одни маты и проклинания. Почему не предупредил? Что за идиотский вопрос? О каком сне может быть речь, если ты вернулся? Черт возьми, ты хоть понимаешь, что мне тебя как воздуха не хватало? На самом деле на каждый из этих вопросов он прекрасно знает ответ, от чего страдать от нехватки воздуха и острых хваток хочется сильнее. Ответ достаточно прост: Пак Чимин — идиот. Всегда им был, сколько светловолосый его знает. Он убедился в этом еще тогда, когда нашел его ревущим в пустом школьном зале будучи старшеклассником. В голове только и звучало: «Зачем ты так издеваешься над собой?». Издевается над ним сейчас больше этот дурманящий аромат кокоса исходящий от его тела — Чимин думает только об этом, когда проводит носом по его щеке и поднимается руками по позвоночнику. И какого хрена он не спал? Наверное есть доля правды в том, что он сорвался концерта в аэропорт не из-за того, что его невыносимо тянуло домой. Он сорвался, потому что не хотел, чтобы эта белоснежная башка знала о его приезде, и чтобы он, черт его возьми, спал, а не стоял тут еле дышащим в его руках и улыбался в поцелуй. Как же он раздражает. Настолько, что его хочется раздавить. Ведь улыбается он не от радости, а от того, что в очередной раз убеждается в наивности Чимина. Ничего со школы не изменилось: скрипач продолжает убегать от самого себя. В первое время было больно и до скрежета зубов обидно, ведь кто бы мог представить, что при встрече своего соулмейта, этот идиот рванет со всех ног, испугавшись светловолосого. Но со временем, понять, что в тот момент он на самом деле испугался своих чувств и осознания оказалось несложно — это буквально все описание его жизни. Бежит от искренности, не верит в нее, и отталкивает ее всем своим нутром, потому что подсознательно это то, чего ему так сильно не хватает. От того и эти «приступы». Так надеялся, что приехав неожиданно посреди ночи, он сможет избежать своего адского желания прикоснуться к нему и что ему не придется признавать себе, что он невыносимо скучал, и теперь, когда все его ожидания обламываются, этот бессмысленный самоконтроль срывается. Чимин осознает это только утром, потому что когда он перестает строить из себя черт пойми что, сознание у него туманится. Казалось бы, жить с таким человеком невыносимо, и возможно так оно и есть. Но светловолосый видит его насквозь, читает его словно он прозрачный и просто подыгрывает. Да, о гармонии и речи не может быть, но в моменты, когда Чимин все же срывается и вот так вот прижимает к себе, ему, откровенно говоря, становится все равно. Потому что вслух он никогда не скажет, но сейчас каждым своим вздохом, каждым своим касанием он так и кричит «ты мне нужен». И этого более чем достаточно. Капли холодной воды стекают с волос скрипача на грудь светловолосого, из-за чего тот едва ощутимо вздрагивает, но не более. Время почти два часа ночи. Чимин до изнеможения устал. Он прижимается щекой к бледной груди, прячет руки за его хрупкой спиной и так и лежит, навалившись на него весом своего тела и прислушиваясь к замедляющемуся пульсу. У обоих после холодного душа тело покрывается мурашками, поэтому это прикосновение кожи к коже необходимо как воздух. Парень прислушивается к равномерному дыханию скрипача, и осторожно тянется пальцами к одеялу, не создавая лишних движений. Накрывает лежащего поверх Чимина, чувствует, как его тело окончательно расслабляется, и не сдержав легкой улыбки, начинает перебирать пальцами его влажные волосы. Иногда этот высокомерный самодовольный породистый кот может превращаться в беззащитного пушистого котенка, и светловолосый готов ради таких моментов продать душу. Лишь бы больше не убегал, как в школе. — Что-то на этот раз ни одного пакета с подарком. — полушепотом выдает он, приобняв скрипача свободной рукой за спину, — Прошла былая популярность? Тишина в квартире, нарушаемая лишь их ровным дыханием греет уши. — Отдал их безумной Квон. — едва шевеля губами выдает Чимин, глаза его прикрыты, — Дома только пыль собирают. Ну а еще у него не было времени упаковывать эту бесполезную мелочь после концерта, когда он так торопился в аэропорт. — Не похоже на тебя. — закручивает прядь на пальце. Подарки от слушателей ведь для него тоже своеобразное доказательство его таланта и вложенного труда, а он его ни на что не променяет. — Просто эти симфонические бравады уже в горле комом стоят. — чуть хмурится, — Они не стоят этих подарков. Пальцы светловолосого замирают. Должно быть дело в его затуманенном разуме и невыносимой усталости, иначе такой прямолинейности, когда дело касается скрипки и, более того, Чайковского от него не услышишь. Это ведь честь стоять в центре сцены с огромным симфоническим оркестром за спиной и играть композицию многоуважаемого музыканта перед заполненным зрителями залом. По крайней мере, именно этого от него и ожидали. А отличать свои ожидания от чужих Чимин не умеет. Вернее, даже не понимает как их отличать. И не понимает того, что они с Чонгуком, на самом деле, смотрят на музыку абсолютно одинаково: им важна свобода. — Признал наконец-то. — тихая усмешка. — В Пусане я встретился с тем композитором из Сингапура. — Который звал тебя к себе? — вновь начинает поглаживать его по волосам. — Мхм. — сонно мычит скрипач, утыкаясь носом в его кожу. Чертовы кокосы. — Не отстает. Даже приманил к себе этого неадекватного виолончелиста из Национального Университета Искусств. — Неадекватного? — как минимум, слышать это от сумасшедшего скрипача очень непривычно. — Мхм. Ким Тэхена. Играет так, как будто это последнее выступление в его жизни. Самый дотошный виолончелист, которого я когда-либо встречал. Сдерживаться от умиления, когда он едва шевелит своими надутыми губами очень сложно, поэтому с лица парня так и не спадает эта идиотская улыбка. — «Будет камерный ансамбль: ты, Тэхен, я и молодой парень перкуссионист из Сингапура. Будем писать музыку вместе». — цитирует он композитора, после чего медленно приоткрывает глаза, — «Я дам тебе полную свободу». Первая смерть — феномен существующий в мире помешанных людей. Музыканты, писатели, художники, спортсмены — все, кто отдают любимому делу чуть больше чем всю душу. И мысль о первой смерти, почему-то, пугает больше, чем мысли о внезапной остановке сердца. Чимину же кажется, что он начал умирать в своей привязанности к скрипке еще в старшей школе. Играть на этом адском инструменте он начал не по своему желанию и осознанному выбору — ребенку было пять, о подобных вещах и речи быть не может. Он не помнит, заставили ли его пойти на первый урок скрипки или заинтересовали, но помнит, что в какой-то момент он начал ненавидеть ее всем своим нутром. А еще он помнит, что даже тогда в пустом школьном зале ему так и не хватило духу разбить вдребезги сжатую в руках скрипку, хотя от желания тряслось все тело. Наверное, именно осознание того, что несмотря на всю ненависть, он все равно не может отказаться от нее довело его тогда до слез. Это как проклятие. Точно. Скрипка для него — это проклятие, от которого он не может избавиться. — И что ты думаешь? — шепотом, практически не дыша. Сколько раз он хотел бросить все это дело. — Что симфония душит меня. И все эти великие композиторы. Выбраться в центр зала с симфоническим оркестром за спиной и играть композиции Брамса, Чайковского, Шостаковича, Моцарта, Паганини — был единственным способом получить внимание от тех, кто так душил его своими ожиданиями. Ведь странно отдать ребенка в пять лет в музыкальную школу и не ожидать, что он сможет изящно исполнить эти композиции к двенадцати лет. Рикошет, стаккато смычком вниз, пиццикато левой рукой — устоявшиеся классические композиции лучше всего выставляют напоказ эти навыки. Современные композиции, в свою очередь, уделяют больше внимания самой мелодии, нежели технике. Уйди он сейчас из оркестра в этот камерный ансамбль, не будет больше острой необходимости в этом показушничестве. Да, Чимин музыкальный гений, неадекватно талантлив, но он никогда осознанно не стремился к этому. И единственная причина, по которой он все еще не бросил скрипку — это потому что он любит ее. Безумно. Но выразить эту любовь, играя в большом симфоническом оркестре он не может. Поэтому на протяжении нескольких лет Чимин просто задыхается. — Так брось все это. — парень приобнимает его обеими руками и утыкается носом в влажные волосы скрипача, чувствуя как тело того совсем размякает. Он постепенно засыпает. — Мама растроится. — сонно усмехается он. Сонно и грустно. — Это очевидно. Что бы ты ни сделал, она расстроится. Тихий вздох Чимина расплывается по телу мурашками. Он так и лежит на груди светловолосого, спрятав руки за его спиной и слушает его убаюкивающий пульс. — Чимин, на самом деле я люблю твою игру на скрипке. — выдает парень после затянувшегося молчания. Шепотом, на случай если тот все же заснул, — Мне просто тяжело смотреть на тебя на концертах, зная насколько ты любишь этот инструмент. Помнится эта дурацкая ссора, когда светловолосый чуть не разбил его скрипку в порыве эмоций. Тогда было тяжело смириться с тем, что ему никогда не стать тем, чем является она для Чимина — глупо, но приятного было мало. Однако сам скрипач с того момента думает, что тот ненавидит этот инструмент всей своей душой, и что по этой же причине стал реже ходить на его концерты. — Перестань мучать себя хоть где-то. — шепотом, — Дай себе свободу. Обещаю, я буду рядом. Мне от тебя ничего не нужно. Я все равно без тебя уже не могу. Из всех людей в этом мире судьба дала ему, эгоистичному самодовольному придурку, неадекватного мазохиста в соулмейты. И, возможно в этом есть своеобразная справедливость. Тихое шуршание одеяла, шмыганье носом, а затем неожиданное прикосновение к губам — не уснул. Светловолосый тянется пальцами к его лицу, аккуратно касается его кожи и начинает медленно сминать его губы, прикрыв глаза. Где-то в груди больно колит. Он чувствует влагу на своих пальцах, ощущает солоноватый привкус на своих губах и убеждается, что ему все равно. Все равно если на утро от этого приступа ничего не останется. Потому что семь лет назад в пустом репетиционном зале Чимин испугался этих слов и собственных слез и убежал. Сейчас же он льнет к теплу сам и цепляется так, словно в любой момент может потерять его. Потому что до того момента никто никогда в жизни не давал ему этого тепла.