Маковая булочка

Ты можешь вторить бесконечно о любви, Минуя очевидные проблемы, Но что мне делать, ежели в родной крови Все мои мысли о тебе и все поэмы?

— Быстрее, Чонгук, не отставай, — на выдохе крикнул Чимин, притягивая меня за рукав. — Я уже не могу, брось меня… — Тебе ветер мозги выдул через уши? Бегом! Бегом! Мы быстро, даже не успев понять, что происходит, забираемся на первый попавшийся взгляду забор в жилом районе, который было более-менее реально покорить. Хотя, с моими физическими возможностями я всегда мог покорить только, разве что, уравнение по математике, но не в этот раз. Адреналин и упорно толкающие мою задницу на забор руки Чимина — сделали своё дело и вот, в каком-то уставшем бреду, мы уже валяемся на чужом газоне в пол второго ночи. А кругом ни души, не слышно даже машин, вальяжно разъезжающих вдоль улиц, как бы изредка напоминая о жизни из «вне». Клянусь, если бы не напоминали, я бы и не вспоминал никогда, что за пределами моего (ну или чужого) дома — кипит какая-то жизнь. — Это было просто нечто, — отдышавшись выпаливает Чимин, резко поднявшись на ноги. — Ты видел? Видел их глаза, когда они снова нас застали на том же месте? — Да уж, наверное… Тяжело забыть грозный, тучный взгляд нескольких копов, стоящих от тебя буквально в метре, после уже выписанного пару дней назад административного предупреждения за вандализм. И, да, вандалами нас называть нельзя, потому что граффити — это искусство, а они… А они просто ни черта не понимают. Я вообще считаю, что копы — это самые печальные люди на планете. Вот от чего человек может выбрать профессию «полицейского»? Явно не от хорошего мнения о людях и большого долга перед страной. Думаю, это просто мнимая иллюзия искупления чего-то ужасного в «хороших» делах перед законом и перед нарисованным Богом. На самом деле, я на досуге много рассуждал об этом… — Да-а, вот это я понимаю жизнь, — рыжеволосый вновь валится на траву, прикрыв глаза в довольной, раздражающей меня гримасе, — О какой депрессии вообще может идти речь, когда жизнь кипит и молодость бьёт ключом? А, Чонгук-а? — Не знаю, это ведь ты вытащил меня из дома в пол первого ночи, чтобы пойти порисовать на бетонных коробках, потому что тебе, Пак Чимин, очень-очень-очень грустно, — парирую я. — Ой, заткнись, ради тебя же старался. — Старался, чтобы я умер от остановки сердца, пока пытался не запутаться в ногах, убегая от оравы разъярённых легавых? — Старался, чтобы ты взбодрился, — Чимин поворачивается ко мне лицом и виновато смотрит, как собаки, когда погрызут диван или наделают на ковёр, — Чтобы ты уже отпустил всю ситуацию. Чонгук-а, мне не хватает тебя. Тебя прежнего, понимаешь? Я скучаю. — Я просил тебя не начинать об этом снова, всё в порядке. — Да ты себя видел вообще? У тебя корни отросли так сильно, что уже не помешало бы в салон сгонять, а лицо твоё? Пробовал с мешками под глазами как-то справляться? Ты спишь хотя бы? — С тобой и твоей печалью поспишь, конечно, — я приподнялся на локтях и, тяжело выдохнув, уже было собрался окончательно встать, как сильные руки Пака притянули меня обратно. — Чонгук, я серьёзно. Прошёл уже год, а с твоей стороны вообще никакого прогресса по состоянию. Отпусти уже это блядское прошлое и… — Не матерись, — тут же перебил его я. — Извини, ну так вот. Отпусти уже прошлое и вдохни полной грудью. Пока ты лежишь целыми днями и плачешь, он уже давно нашёл себе новую тёлочку. Чонгук, боясь что-то отпустить и сделать, ты теряешь куда большее, чем мог бы себе представить.

Flashback

— Хей, Чонгук, смотри! — Чимин подбородком часто закивал на парня, одиноко сидящего за последним столиком в кофейне. — Он постоянно на тебя смотрит! Я уже устал взглядом его прожигать, чтобы не наглел так сильно. — Разве? — неловко возразил я, хотя сам то и дело косился на него, удобный момент подыскивал, чтобы вновь взглянуть на красавчика у окна. Он выглядит точно, как парень из короткометражных французских фильмов: загадочный, пленительный, с очень приятной наружностью. И это его молочного цвета пальто, в сочетании с тёплым коричневым свитером и прямыми светлыми брюками… Ну точно тот самый парень, который в тайне рисует шедевры и воображает самую прекрасную первую любовь. В его тёмных прищуренных глазах читалась лёгкая уверенность, а длинные пальцы, осторожно держащие кружку кофе, слегка подрагивали. — Пианист, — сделал вывод Чимин. — Скрипач, — точно уверен я. Даже воздух вокруг него показался мне особенным. Всё его нутро, я клянусь, будто бы было под запретом. Как яблоко, которое вкусила однажды Ева. Но я не собирался даже прикасаться. Хотел бы просто наслаждаться со стороны, довольно смаргивая одинокие мечтательные слезинки. Потому что, сделав ему однажды больно — не простил бы себе ни за что. И в этом, наверное, и есть счастье. В этом, наверное, и живёт любовь? В кучерявом высоком парне, который глаз с меня не сводит уже которую минуту. А с меня ли вообще? — Официант, — пробаритонил он, отчего внутри меня что-то стремительно сжалось и раскололось где-то внизу живота на множество пушистых осколков. — Боже, ты слышал? — улыбнулся Чимин. — Ну и голосина, ва-ах. — Не то, что у тебя. — Заткнись, Чонгук-а — каштановая голова-а. — Молодые люди, — прервала нас официантка, — Это вам от парня за тем столиком. Пожалуйста, отдыхайте хорошо. Она поставила на стол тарелку с огромной маковой булкой. Запах она (булка) источала умопомрачительный: такой знакомый и любимый, что захотелось с ней вприкуску выпить бананового молока и послушать бабушкины старые истории. Мы с Чимином тут же по очереди начали отламывать куски, жадно поедая такой чудесный, приятный «жест». Вся кофейня заполнилась звуками громкого смеха и беспрерывного чавканья. — Послушай, я уже обожаю этого старика, — усмехнулся Пак, наклонившись ко мне. — Я тоже, — в ответ улыбнулся я, — я тоже…

End of Flashback

— Ты плачешь? — рыжеволосый резко подскочил и, усевшись напротив, упорно принялся стирать совсем не беспричинные слезинки с моего лица. — Господи, да ты плачешь… — Извини, я не, — отдышатся никак не могу, — извини, я не хотел, — воздуха будто совсем не хватает, — извини, что тогда ответил так, извини меня, прошу… Вокруг стремительно стемнело и всё, что я мог различать, это лишь своё же громкое, порывистое дыхание. Все звуки, мысли, образы и надоедающие тени — исчезли в оглушающей тишине кошмаров, и я вновь оказался ребёнком посреди спальни в своей детской, когда ужасные тонкие руки из шкафа так и вожделели забрать меня за собой в пучину отчаяния и боли. Вероятно, уже тогда я понимал что-то о мире, воображая жестокие картины расправы над людьми, которые делали больно мне, моим близким. К чему вообще всё это? К чему вообще нужна жизнь? Я что, принял участие в ужаснейшем эксперименте, который состоит в том, чтобы «побольше вытерпеть и не наложить на себя руки»? А каков приз, если дойти до конца и скончаться уже будучи совсем ветхим стариком? Та же смерть? Ощущение, будто меня где-то крупно наебали. Потому что сил терпеть больше нет. А как можно стерпеть, когда об тебя ноги вытирает тот, кого ты любишь пуще всего на свете? Где те самые картинки из детства с расправами? Покажите мне их, умоляю! Я тут же сорвусь с места и казню всех на свете, всех, кто меня донимал, унижал, уничтожал. Вот только проку со всего этого? Проку-то со всего? Если его я даже пальцем тронуть не смогу. Так ещё и сам покорно под ноги лягу, мол: «Пожалуйста, можешь вытереть об меня ноги, помыть мной пол в своей вечно промёрзлой гостиной, да, господи, просто коснись меня лишний раз, а я буду верить тебе, как последний осёл, что это потому что ты меня любишь». Я же ведь не дурак и всё понимаю, я же ведь чувствую это где-то меж рёбер глубоко-глубоко. Там, где никто и никогда коснуться не сможет. Но одно дело чувствовать, а другое — принимать. Ну я же не дурак! НЕ ДУРАК! Тогда почему всё вышло так, как вышло? Почему я лежу на траве в чужом дворе и задыхаюсь от собственных слёз, от собственной горькой любви? Почему я называю это любовью?

Flashback

Тэхён из кофейни: Привет, извини, что не вышло поболтать. Я очень спешил. Может мы можем встретиться, и я искуплю свою вину за вкуснейшим латте? — Боже, Чонгук-а, блокируй его, — рассмеялся Чимин, упав на меня всем своим телом. — Он же типичный ванилька, клеящий маленьких мальчиков! — Типичный ванилька, клеящий маленьких мальчиков — это ты по пятницам, а он — просто вежливый молодой человек. — Сейчас этот вежливый молодой человек пригласит тебя на рамен, это же читаемо. — Не пригласит. — А вот и пригласит, ставлю сто тысяч йен. Пиши ему, сейчас посмотрим. Я сжал телефон в руках, потупившись в экран. В голове столько возможных исходов нарисовалось, но я не смог выдавить из себя ничего более оригинального, чем: Чонгукк: Наверное, я свободен завтра вечером. Чимин тут же встал с моей кровати и, подойдя к стене, с грохотом ударился об неё своей пламенной головой, что-то пробурчав себе под нос. Да, может это и не самый лучший ответ парню из кофейни, но и не самый худший. В конце концов, я не проигнорировал его, хотя такие мысли вполне себе допускались. Так что осуждать меня в этом — точно говорить лягушке, чтобы больше не ела мух. — Чонгук, и почему мы лучшие друзья? — Дверь открыта, я не держу. — Боже, какой же ты не гибкий, — он выхватил у меня телефон и уселся рядом, демонстративно набирая следующее сообщение. Чонгукк: Но если ты сможешь меня уговорить, то я освобожусь уже сегодня) Тэхён из кофейни: Уговорить? Тэхён из кофейни: Ну, я могу снова угостить тебя маковой булочкой. Тэхён из кофейни: Ты так аппетитно кушал, хочу скорее увидеть тебя таким довольным снова ;) — Ты должен мне сто тысяч йен, ты в курсе? — ещё больше рассмеялся Чимин, в истерике задёргав ногами в воздухе. — Он же не пригласил меня на рамен, — заразительнее смеха Пака в этом мире нет ничего, — Так что отвали и верни телефон, ёбаный жигало. — Подтекст одинаковый, это же очевидно. — Ничего это не очевидно, телефон верни мне! — Подожди, я должен спасти твою сахарную задницу перед тем, как страшный серый волк покусится на тебя после вашего сегодняшнего нелепого поедания маковой булки. — Какой же ты мерзкий, фу. Чонгукк: Тогда может сразу навернём рамен? Чего уж шифроваться? Тэхён из кофейни: Ты слишком плохого мнения о смелых парнях. Чонгукк: Смелые парни сразу говорят о своих намерениях, а не шифруются за «искуплением вины». Тэхён из кофейни: Напиши свой адрес, я подъеду за тобой. Тэхён из кофейни: Поедем на самое лучшее свидание в твоей жизни.

End of Flashback

— Извините, что потревожили Вас. — Ничего страшного, ты поступил правильно. Ты очень хороший друг. Сквозь толщу тумана и воды, образовавшихся неведомым образом в моей тяжёлой голове, доносились странные диалоги. Перед глазами мелькали незнакомые лица, точно огоньки уличных фонарей в объективе плохой фотокамеры. Спокойствие внутреннее, внешнее — поражало своими невообразимыми масштабами. Из меня будто выкачали жизнь, вдохнув демоверсию, что-то похожее, но совсем не то. В невесомой прострации, я приподнялся на локтях, но тут же свалился обратно, приземлившись на мягкий матрац. Холодные руки, коснувшиеся лба, отдалённо напомнили мамины, и внутри тягучей патокой разлилось тепло, которого мне не хватало так долго. Всё нутро затрепыхало чудесной песней, в нос ударил приятный запах свежей выпечки. — Как ты себя чувствуешь? — я приоткрыл глаза и увидел незнакомую женщину лет шестидесяти, разодетую в ночную сорочку и яркий, нелепый халат. — Я в порядке, спасибо. — Может тебе таблеток каких нужно? Я не знала, чем ты страдаешь, поэтому не стала насильно вливать в тебя настойки, — она торопливо достала из ящика около кровати небольшой чемоданчик, — Ты только скажи, что тебе нужно, у меня всё есть. — Нет, ничего не нужно, — я вновь попытался встать, но всё безуспешно. Рядом, позади старушки, виновато стоял Чимин, почёсывая затылок. Он вместе с ней суетился, упорно стараясь чем-то помочь, но лишь мешал, от чего та постоянно ворчала на него, уговаривая наконец сесть и просто посидеть на месте. На самом деле — это так похоже на него. С виду весь из себя жигало, готовый на любой движ, однако на самом деле — просто испуганный жизнью парень, который не может найти своё пристанище и постоянно ощущает себя виноватым за всё. Не хотел бы я оказаться на его месте. Потому что пережить такую боль, какую он переживает раз за разом, смотря на меня – это невыносимо. Хотя, может я и ошибаюсь. — Оставайтесь здесь до утра, а потом разберёмся, — выдохнула она, собирая с собой какие-то вещи из шкафа, — а то если с тобой что-то случиться, то я не смогу простить себе. Я уже было собирался возразить, как она резко перебила меня: — Это не обсуждается! Я разбужу тебя рано утром, тогда и поговорим, а ты, — старушка резко указала на Чимина, — разбуди меня сразу же, если его приступ снова повторится. Торопливо потушив за собой свет, она скрылась за деревянной дверью, шаркая по полу своими мягкими старыми тапочками. Чимин продолжал сидеть на стуле, прожигая взглядом свои руки, а я… А я просто в ту же секунду отрубился в надежде, что больше не проснусь, потому что вынести очередной позор уже, вероятно, не смогу.

Разве что чудо смогло бы помочь мне. Но в чудеса я больше не верю.