Маковая булочка

Я взъелся вопросом и умер давно, Но ты воскресил меня, Боже. Зачем же так делать, ты с ним заодно? Зачем доводить нас до дрожи? Ты знаешь, Великий, мне больно, И нету лекарства совсем. Так дай умереть добровольно, Чтоб мне не остаться с ничем.

— Помнишь, как ты мне пел? Я пел тебе? Нет, не может быть, я ещё никому не пел. Разве что, в интернете.. Но, ведь видео обработать можно, звук исправить, слово, что вытянул не так, с помощью приложений всяких скорректировать. Всё это подделка, умелые ручки и очень, очень плохой слух людишек за экраном. Захихикав, я открываю глаза и вижу перед собой белый потолок, точно такой же, как у него дома. Чувство эйфории и счастья, подступающее со всех сторон, испаряется тут же, стоит мне повернуть голову и заметить вдалеке, под алтарём, старого священника и парня в белом костюме рядом. — Помнишь, как выступал на сцене? Разве я выступал? Сорвав с себя одеяло, усыпанное могильными цветами и грязными сорняками, я резко подрываюсь на пол, но ощущаю его… Иначе? Казалось, подо мной мягкий красный ковёр, а тактильно больше походит на холодную мокрую землю, на лесной мох. Подняв перед собой руку, мне видится, будто она прозрачная, ненастоящая, мёртвая. Осознание набатом бьёт по вискам, и я начинаю задыхаться. Вокруг всё мешается в кашу, храм сжимается до мизерных размеров, а воздух, ещё недавно живший у меня под кожей, навсегда исчезает. Я оседаю на пол и, взявшись за горло, истошно кричу. Кричу так, как будто в меня вонзают сотню тупых ножей, так, будто меня, привязав к нескольким машинам, тащат по разные стороны, разрывают. — Я люблю тебя, — выдохнул парень в белом, смотря на крышку дорого гроба и, повернувшись в мою сторону, замер. Я замер вместе с ним. Кажется, что замерло и время, пространство, даже священник, некогда тушивший свечу рядом, завис и, вроде, больше не дышит. — Чонгук? — Кто ты? — Конечно, ты не знаешь. Откуда ты можешь знать? — он начал подходить ближе, с каждым шагом фон за его спиной менялся на прекрасный ночной Сеул, который я никогда и не видел толком, а ковёр из-под ног ускользал куда-то в небытие, превращаясь в неприятный бетон. — Я рад, что ты в порядке. — Кто ты? — Споёшь мне? Я очень скучаю по нашей песне, по твоим глазам, интонации и звонкому смеху, — он сел рядом, прямо напротив меня, и, вложив в один взгляд, казалось, всю вселенскую любовь и нежность, устремил его прямо на меня. Я не вижу лица незнакомца, чётко не различаю черты, даже фигуру, точно крепкую и невероятно красивую, рассмотреть не могу, но глаза, что так отчаянно цепляются за меня, не забуду никогда. — Прости меня, Чонгук. — Тебе не за что извиняться. Глубокий вдох, и я открываю глаза. Передо мной белый потолок, самый обычный потолок, такой же, как у меня дома, как в квартире у Чимина. Реальность доходит до меня медленно, расползается где-то под подушкой и аккуратно, по порциям, кормит моё потрёпанное сознание. Медленно повернув голову, я в зеркале замечаю своё опухшее заплаканное лицо, а рядом с ним — спящего в кресле Пака, так мило поджавшего под себя ноги. Сам себе не верю, что утро наступило. Воздух в комнате приятно разряжен, всё кажется космическим, ненастоящим. Крупная деревянная мебель, местами выцветшая и обшарпанная, вышивки на стенах и огромное количество растений постепенно создают целостную картинку происходящего, произошедшего. И вот я, уже подорвавшийся с уютной постели, в истерике мечусь по узенькой коробке в надежде хоть в чём-то искупиться перед собой, перед тревожно сопящим Чимином, бедной, наверняка напуганной, старушкой. — Чимин, просыпайся, пойдём, — я осторожно толкаю рыжеволосого, — Ну же, вставай, у нас не так много времени, нужно сваливать. —А? — он еле-еле разлепляет глаза и смотрит на меня с неподдельным удивлением. — Бегом, собирай свои пожитки и сваливаем, я не хочу проблем. — Какие проблемы? — искренне не понимает, почёсывая затылок, — Эта милая женщина приняла нас, как своих родных внучат, ложись и спи дальше. Тебе нужно отдохнуть, — Пак широко зевает и откидывает голову на спинку мягкого рыжего кресла. — Самые настоящие! Господи, почему ты такой легкомысленный? — Это ты слишком много себе напридумывал. — Хорошо, а что бы ты подумал, если бы ты был бедной старушкой, и в пол второго ночи к тебе в дом завалились два молодых юноши, один из которых был до ужаса напуган, а другой — в припадке? — Эм, что им нужна помощь? — Что они чёртовы наркоманы-алкоголики! — вспылил я, быстро собираясь.

Flashback

Проезжающие мимо машины, чем-то напоминают мне жизнь. Я имею в виду то, что они будто воплощают её, саму судьбу и все те обстоятельства, которые последняя на нас так тяжело-легко взваливает. Ведь, если вдуматься, то всё на свете проходит мимо нас и лишь изредка что-то, ну или кто-то, останавливается и остаётся жить где-то под рёбрами, где-то в голове. Не всегда хочется, чтобы так было, ты убегаешь, или наоборот — стараешься угнаться за чем-то, но ничего изменить уже нельзя. Это подлый закон вселенной. Вместе с тем, холодный ветер пробирает до самых костей, заставляя ёжится под дверьми круглосуточного магазина. Тэхён из кофейни: Я скоро буду на месте, не сильно замёрз? Тэхён из кофейни: Извини, что так вышло, появились неотложные дела. Чонгукк: Всё в порядке, я ещё даже не вышел) Чонгукк: Можешь не торопиться) — Ну как тут не торопиться, когда такая милашка на подвиги идёт ради какого-то дурака из кофейни? — я чуть не выронил телефон, клянусь, — Прыгай в авто, а то дрожишь, как осиновый листочек на ветру. — Мне бы не пришлось дрожать, если бы ты держал своё слово. — Верно, — прикусил губу Тэхён, — но и я бы не опоздал, если бы, как дурак не намывал машину ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на тебя. Один-один? Поражение в сухую.

End of Flashback

— Где ты прикажешь мне искать листок и ручку? Чонгук, ты конченный? — в панике выдавил Чимин, рыская по ящикам. — Мы собирались СБЕЖАТЬ. Нахуя тебе нужно оставлять ей записку? — Потому что мы приличные? И не ругайся! — Так если мы приличные, то давай останемся и поговорим с ней? — Это не так работает, просто ищи, — я тут же вытаскиваю с полки блокнотик с вложенной в него ручкой, — стой, я нашёл. — Быстро калякай палочки и пойдём, иначе будет очень неловко объяснять ей, а зачем мы тут копаемся в её вещах. А у меня пол из-под ног ушёл, позволив свалиться в бездну. Меж страничек блокнота бережно вложенная фотография моего личного дьявола и палача, оцепившая меня одним своим нежным, любящим взглядом. И почему всё так походит на гадкое, дешёвое клише романтической драмы? И почему мои руки дрожат, как у напрочь зависимого алкоголика? Да, просто любовь — это худшая из зависимостей, потому что граничит с платонической ненавистью, воплотить которую — всё равно, что день за днём регулярно вспарывать себе плоть острыми ногтями. И лекарств от неё нет, и даже терапии. «Время» — грустно твердят все, как один. Но что мне это время? Сколько ещё должно пройти лет, чтобы из памяти стёрлись эти скулы, эти карие глаза, этот низкий, томный голос. — Чё ты встал, как вкопанный? — рыжеволосый подошёл ко мне и, выхватив из рук уже смятый блокнотик, тут же что-то на выдохе написал. — Всё, уходим. — Чимин, извини меня, извини. — Успокойся, выход там. Только тихо, пожалуйста, — он приобнял меня за плечи и легонько вытолкнул в коридор, осторожно прикрыв за нами дверь.

Flashback lil bo weep — i wrote this song for you

Выруливая на полупустую ночную трассу, Ким Тэхён, придерживая рукой руль, смотрит вперёд на дорогу и лишь изредка играет желваками на лице. В качестве «идеального свидания» он предложил мне сбежать ровно на одну ночь от всей этой серой надоевшей рутины. И я согласился. Даже не знаю, что двигало мной в тот момент, ведь я толком даже не знаю его. В любом случае, я уже отправился в это страшно интересное путешествие. По правде, я с детства мечтал о чём-то подобном. С того самого момента, как я осознал свою ориентацию и свои принципы, я часто воображал себе, как однажды смелый парень заберёт меня из тюрьмы, которую общество навязало мне называть домом, и отвезёт куда-нибудь. Лишь бы куда-нибудь, но точно подальше от места, где я жил, живу, буду жить. Перед сном я часто представлял себе, как вместе мы будем пить кофе и есть мои любимые маковые булки на пополам, смеясь над глупой комедией, идущей по первому же попавшемуся каналу. Всё это — неотъемлемая составляющая меня. Если бы я не грёзил будущим, то обязательно пропал бы в прошлом, задохнулся в настоящем. Выкрутив громкость на всю, я прислоняюсь лбом к холодному окну и вглядываюсь в ночную даль, усыпанную мириадами звёзд. Что для меня свобода? Вероятно, это небо. Всегда ассоциировал его с тем, что называют счастьем. Когда мне грустно, невыносимо, когда даже мысль о будущем, о завтрашнем дне, не оставляет надежд, я подхожу к окну и подолгу смотрю куда-то вдаль, представляю что-то до боли невероятное, другие вселенные, другие жизни, другие исходы. Наверное, где-то за тысячу световых лет, сейчас сидит такой же я и улыбается, потому что счастлив. Хотя, что-то подсказывает мне, что я обречён на страдания в любой вселенной. Но от чего же я несчастлив? Я сижу в машине парня, о котором лишь мечтать мог тогда в кафе. Дома меня ждёт взволнованный лучший друг, который в любую секунду готов сорваться ко мне. И я также не самый бедный человек на планете. Почему же я несчастлив? — Всё в порядке? — оглянувшись на меня, спрашивает Тэхён. — Более чем, — наигранно улыбаюсь, бедро своё до посинения сжимаю, лишь бы не заплакать, лишь бы слабости не показать. — Отлично, — он сворачивает на тропинку, которая ведёт в тёмный заросший лес и улыбается очаровательной, непринуждённой квадратной улыбкой, вызывая невольный нервный смешок в свой адрес. Какая прелесть, кажется, что я попался в ловушку страшного серого волка. Проехав ещё немного вдоль высоких кедровых деревьев, мы наконец попали в широкое-широкое поле, усеянное машинами и палатками людей. Недалеко от единственного высокого дерева, стоит маленький одноэтажный деревянный домик, на котором красуется неоновая самодельная табличка «КРУГЛОСУТОЧНО». Тэхён тормозит машину поодаль от чужих, то ли чтобы не выделяться особенно, то ли чтобы соблазнять меня всю ночь напролёт. Если честно, то в обоих вариантах я не уверен от слова «совсем». Толкнув меня в плечо, он выходит из машины и облокачивается на капот, явно дожидаясь главную ванильку сегодняшней ночи. Всматриваясь в его идеальную и сильную фигуру, я цепляюсь взглядом за крепкие плечи, широкую спину и очень красивую длинную шею. Волосы Тэхёна чуть развиваются на ветру, а длинные пальцы, наверное, от нервов, постукивают по капоту. Эта картина вызывает у меня чувство дежавю. Ощущение, будто это всё — родное. Уже было. Шумно сглотнув, я выхожу из машины и, встав рядом с ним, поднимаю голову вверх, подмечаю про себя каждую звезду, о каждой чудную историю придумываю. А Тэхён в это время черты моего лица своими карими глазками оттачивает. Ещё немного и дыру во мне проделает. Когда я поворачиваюсь, мы носами сталкиваемся, оба смущаемся, но виду не подаём. Слишком гордые, слишком уверенные, чтобы таким глупостям значение придавать. Но я ведь уже придал. Я ведь уже выстроил у себя в голове невероятную историю любови, какие раньше только в книжках читал, или по телевизору видел. Почему вселенная такая жестокая? — Тебе нравятся звёзды? — быстро отвернувшись, спрашиваю я. — Они так красиво сияют сегодня, не думаешь? — Мне нравится только одна звёздочка, — он подвигается ближе. — И она сегодня, своим отчаянием, озаряет эту землю покруче любой, что сейчас сияет в небе. — Очень банально, Ким Тэхён, — закатываю глаза, смущение в себе подавляю, — И с чего ты взял, что я в отчаянии? — Ты можешь поделиться со мной всем, что на душе, слышишь? — он осторожно накрывает своей ладонью мою, — Я не давлю и не принуждаю, просто если очень больно, то не нужно терпеть. Я ещё в кафе заметил это. — Что именно? — Твою кошачью печаль.

End of Flashback

— Там же был он? Это же был Тэхён, верно? — ведя меня за руку, спрашивает Чимин, на что я только неразборчиво хмыкаю. — Это максимально стрёмное совпадение. Мы будто в книжке с самым очевидным сюжетом на планете. — Я уже думал про клише… — Может ты хочешь поговорить об этом? — не оборачиваясь, вновь спрашивает он. — Ты слышал когда-нибудь про кошачью печаль? — Только про кошачьи сны. — Кошачья печаль — это такой синдром, при котором ты находишься в футляре своих эмоций из-за какого-то очень яркого события в жизни, но ты будто бы вне всего этого, поэтому нихера не понимаешь. Это может быть неразделённая любовь, провалившаяся цель или что-то в этом роде, — мы сворачиваем куда-то и оказываемся в людном переулке, — В общем-то, ты словно кот в закрытой квартире, который даже представить себе не может куда девается его хозяин, когда куда-то уходит. — Звучит, как хорошая тема для обсуждения, — Чимин хлопает меня по плечу и сбавляет скорость шага, — На самом деле, есть много прорех в этой… Эм… Теории? Где ты это вычитал? Это он рассказал мне тогда, во время нашего первого свидания, когда я уже точно понял, что больше никогда не выпутаюсь из этой сети страстной зависимости. Уже тогда я понимал, что обречён на эту любовь. Но я думал, что это — награда за все мои страдания, переживания и потери в жизни. Я думал, что он станет моим спасением, моей самой яркой сбывшийся мечтой, с которой я буду кушать маковые булочки и пить вкуснейший латте за глупой комедией. Я так, блять, верил в это, так надеялся, как религиозные фанатики в своего Бога не воображают, а в итоге? А в итоге просто разбился. В очередной раз. Снова. Давно стоило перестать себя жалеть и действительно отпустить всё это. Я ведь не дурак. Правда не дурак. Но отчего тогда во мне столько убеждения в том, что я ещё смогу что-то изменить? Хотя менять-то уже и нечего. Это выгоревшее поле, на котором невозможно что-либо взрастить. Так почему я пытаюсь? Почему я, как сумасшедший, день за днём поливаю эти мёртвые ростки и всё жду. Жду непонятно чего. Прошло уже столько времени, а я всё ещё, как маленький ребёнок жду своего палача своего смелого парня. — Чонгук? — Сам только что придумал.