Маковая булочка

Я мог бы стать прекрасным морем, Под окнами твоей пустой квартиры; Я мог бы мир украсить своим горем, Задав тебе с невежества ориентиры; Я мог бы сделать даже больше, чем могу, И даже ярче, чем вопят экраны! Но милый дьявол, на иссохшем берегу С вселенной, на меня уже имеют планы.

— Напомни, зачем мы пришли именно сюда? — я обессиленно упал на мягкий красный диванчик следом за Чимином. — Как дебилы рано утром одни в кофейне… — Потому что я так захотел, — фыркнул Пак, открыв небольшое квадратное меню с красивым ленточным переплётом, — да и потом, куда мы могли бы пойти? Не домой же ко мне заявляться, — чёлку поправляет и взгляд свой, явно не самый доброжелательный, на меня устремляет: — Латте? — Да, терпеть не могу капучино. — Хорошо, тогда закажу нам два капучино, чтобы увидеть хоть какое-то разнообразие эмоций на твоём чудеснейшем лице, — и снова эта гримаса, — а то я кроме колебаний печали и безразличия вообще нихуя с твоей стороны не замечаю. — Не ругайся матом, Чимин, — а в ответ привычное ворчание.

Flashback

— Божечки, вы посмотрите на него, — песней растянул рыжеволосый, встречая меня в узком коридоре своей однушки, — Как он светится, как он счастлив… — Заткнись, если не хочешь, чтобы я посыпался от неловкости у тебя на пороге. — Конечно-конечно, — в полу-ухмылке гоготнул Чимин, — Рассказывай давай, шлюшка ты или нет? — Ну, рамен мы есть не пошли, — я буквально запорхал на радужных крыльях в сторону кухни, утягивая за собой умирающего от интереса друга. У него в квартире всегда настроение какое-то особенное. Может это из-за аромо-палочек, наставленных в каждом углу, а может из-за любви, что живёт и цветёт здесь уж много-много лет, не знаю. Мне всегда было по-особенному комфортно в гостях у Чимина. Придёшь, а тебя тут же зовут к столу, чтобы чаем напоить, да угостить чем-нибудь. А потом ты можешь часами говорить обо всём на свете, и никто не посмеет перебить тебя, потому что это будто бы важно для них. Будто бы каждое слово твоё — это действительный вес, который что-то решает. Даже сейчас, усевшись на высокий барный стул около нелепого островка, выросшего прямо посреди кухни, я не ощущаю себя несчастным, как обычно. Не ощущаю себя лишним, громоздким, неприятным. Всё это будто бы остаётся где-то позади, на затворках сознания. Рядом с Паком, в его уютнейших хоромах, грешно тонуть в отчаянии. Уж тем более — топить в нём всех остальных. Потом как-нибудь погрущу, найду времечко. — Мы ездили за город в какое-то поле, оттуда был невероятный вид на звёзды, — я подпираю голову ладонями, наблюдая за тем, как коротышка суетится по кухне, внимательно вслушиваясь в каждую мелочь, — Это было, знаешь, как в крутом кино! Мы долго сидели на капоте его машины, а потом поехали обратно. А ещё по радио играли просто нереальные песни, я хочу каждую в свой плейлист… А ещё он так смотрел на меня, и я… — Вы просто сидели на багажнике? — Ну да, — никак не унимаюсь, — Я тоже смотрел на него! Господи, Чимин, ты вообще веришь, что у людей может быть такой красивый профиль лица? Я каждую секунду умирал прям там от осознания того, что это не сон. Господи, да даже если бы я и правда умер, я бы умер счастливым. — Тебе с сахаром? — Конечно, капучино без сахара никто не пьёт. — Хорошо-хорошо, продолжай, — взобравшись на тумбу, он начал искать на высоких полках мешочек со сладостями, которые там обычно прячет Юнги. — Ну и вот, а ещё у него одеколон… Очень похож на тот, которым пользуется твой придурок, но только помягче. Не знаю, как тебе объяснить, но ты понимаешь… Понимаешь же, да? — кивает, — Отлично! Мы ещё руками случайно соприкоснулись… И носами… — Так ты шлюшка! — засмеявшись обернулся Пак. — Чон Чонгук больше не каштановая голова, теперь он шлюшка! Шлюшка, которая целуется на первом свидании! — Мы не целовались! — я в возмущении ладонями по столешнице бью, краской заливаюсь, как младшеклассник, впервые вышедший на сцену. А у самого пальцы приятной дрожью заходятся, а сердце не на месте будто: пляшет в диком танце, всё сбежать норовит к нему, чтобы снова захлестнуться теплотой тех чувств и тех эмоций. Чтобы забыться от всепоглощающего зла в глазах янтарных, таких любимых. Рядом с ним, прямо как у Чимина дома. Но только в тысячу раз лучше.

End of Flashback

Потупив глаза в пол, я всё никак понять не могу, как дошёл до такого состояния, когда даже рядом с солнцем своим золотым, мне кажется, что меня душат руки его. Во снах я, оказывается, умираю и цепляюсь за последнее услышанное «люблю тебя», в реальности тону в бесконечных воспоминаниях, крутящихся зажёванной пластиной. Может ли идти речь о будущем? О завтрашнем дне? Когда из всего моего спектра эмоций я действительно ясно различаю только печаль и равнодушие. А различал ли когда-нибудь хоть что-то кроме этого? С детства меня одолевали ночные кошмары, и я просыпался в слезах, холодном поту. Но рядом никого не было даже тогда, когда я кричал истошным криком и звал на помощь. Я как-то быстро свыкся с мыслью тотального одиночества во вселенной. Ведь это и правда так: мы рождаемся одни, проходим через всю жизнь, страдая, а затем также умираем в одиночестве. Мы выходим из тьмы и уходим туда же. О каком счастье может идти речь? Зачем стараться что-то делать, исправлять, искать какие-то поводы для счастья, для любви, если всё сведётся к тому, что ты просто сгниёшь в чёртовой земле, как тот же мусор, бесконечно разлагающийся на свалках. При всём при этом, никто ведь даже не горит желанием искренне помочь, да и не должен. Ведь мы рождаемся одни, живём и умираем. К чему тогда забота о ком-то? Я действительно не понимаю, как я мог так ошибаться? Нахуя я тратил всего себя на другого человека, когда, сука, знал, что так будет? Я блять знал. Но всё равно попал в эту ёбаную ловушку. — Чего такой грустный, хуй сосал не вкусный? — держа в руках два пластмассовых стаканчика, Чимин садится напротив. — Я потратил на них последние деньги, так что грустить тут должен сейчас я. — Ты же устроил весь этот цирк, чтобы узнать всю подноготную? — Эм.. Нет. Я устроил весь этот «цирк», чтобы поразвлечь одного явно забывшегося клоуна. — Тебе же похуй, так зачем ты всё это делаешь? — я с силой откидываюсь на спинку диванчика, до белых лунок на коже сжимая кулаки. — Чимин, ты ненавидишь меня, зачем тебе день за днём тратить себя на эту псевдо-заботу? Мазохист? Нравится страдать? Просто, блять, прими уже тот факт, что я последний мудак на этой планете и живи спокойно. Я понимаю это, не дави на меня своей добротой. — Я знаю, что ты мудак, — раздражающе спокойно выдыхает, всё моё нутро ещё больше распаляет, — но я — не ты, я умею прощать, отпускать ситуацию. — Вот и я — не ты, извини, не такой идеальный, — с места подрываюсь, — Оставь меня в покое, ёбаный спасатель.

Flashback

Тэхён-и: Ты хорошо добрался до дома? Я переживал, ведь ты так и не написал мне. Чонгукк: Да, извини…))) Тэхён-и: Только не рассказывай своему другу, как мы страстно целовались у меня в машине перед тем, как разошлись, ладно? Думаю он не выдержит… — Аааааа, я знал! Я знал! — запищал Чимин, выхватывая у меня телефон. — Он врёт, я клянусь!! — Ты, конечно, мой лучший друг, — он осматривает меня снизу-вверх, — хотя, поэтому я и не верю тебе. — Да какой "не верю"?! Это же очевидные провокации!!! Он знал, что ты читаешь соо со мной! — Да-да, рассказывай! — Чёрт, Пак Чимин! — Я не вчера родился, — ехидничает коротышка, усаживаясь на коленки лицом ко мне, обнимая так крепко, как уже покойников в больницах обнимают, — Давай посидим вот так немного, а потом ты уйдёшь? — Всё в порядке? — я тут же телефон в сторону откладываю и за щеки друга хватаю. Всем нутром своим чувствую тревогу всепоглощающую и неугомонную, будто она едким плющом от самых пят и до сердца быстро тянется, все органы крепко накрепко сжимая. — Ээээй, ну ты чего? Вы поругались? — Мы расстались. Из-за тебя.

End of Flashback

Натянув капюшон, я вылетаю из кафе и сливаюсь с толпой прохожих, которые бесконечным косяком тянутся вдоль шумных улиц. Ощущение, будто час-пик в Сеуле круглосуточно. С каждого угла мелькают яркие вывески, вот-вот заведения всякие открываются, город оживает. Люди смеются, разговаривают о чём-то, молча думают всякие истории у себя в головах. Было бы здорово, если бы я мог влезть в одну из таких, чтобы своровать для себя хотя бы частичку счастья. Хотя бы распробовать, понять какого это, чтобы не обманывать себя прошлым и не тешить будущим. Как бы я хотел прямо сейчас упасть в открытый люк или броситься под проезжающий на огромной скорости автомобиль. Вот только чужие жизни калечить не хочу, потому что если ещё хоть один человек от имени моего пострадает, то, клянусь, я прахом тут же развеюсь над всей планетой, озарив мир своей тоской. Я же ведь не заслуживаю жизни, не заслуживаю ничего, я просто по уши в дерьме. Это ведь до невероятного смешно. Я жалею себя у себя в голове уже ебучий год. Я ищу тысячи оправданий своему бездействию, ссылаясь на жестокую вселенную. Я просто, блять, жалею себя, потому что… Так проще? Сколько бы не мелькало рядом со мной лиц, внушающих уверенность счастья, тепла, доброты. Внушающих уверенность в этот мир, мол: «Чонгук, всё будет классно, ты сможешь сам всё изменить! Всё в твоих руках!». Что «всё»? В моих руках пока только тлеющая сигарета, взявшаяся из неоткуда. И пропадающая в никуда. За всяким «хорошим» всегда идёт безоговорочное «плохо». А Чимин утверждает наоборот. И Тэхён так утверждал. Искусывая губы в кровь, я продолжаю двигаться по улицам, словно одержимый. Словно мной управляет кто-то из вне. И про себя молюсь, чтобы этот «кто-то» сжалился и уничтожил меня наконец. Потому что сегодня — точно последний день моей никчёмной жалостливой жизни. Если не этот "кто-то", то я. Пак ведь прав, пора кончать всю эту клоунаду с грустным Джокером в главной роли. Сегодня я точно смогу сделать это. Никто не помешает мне, потому что мешать больше некому. Никто не удержит меня, потому что держать больше… Некому.

Flashback

— Зачем ты это сделал? — крепко схватив меня за запястье, спросил Чимин. — Нахуя ты порезал себя, Чонгук? — Потому что мы поругались, потому что я ему не нужен. Он просто попользовался мной и выкинул, как шлюху. Я и правда шлюха, Чимин. Я ёбаная шлюха. Я не достоин ходить по этой земле. Чимин, пожалуйста, дай мне умереть здесь, — я подползаю к парню на коленях. — Чимин, пожалуйста, прости меня, я не хотел, чтобы у вас с Юнги так вышло. Я бы не ходил к тебе никогда, если бы знал. Только прости меня, ради Бога, тебе было также больно тогда? Чимин, умоляю, избавь меня от этого, я не могу терпеть, Чимин… Я задыхаюсь, оно ест меня изнутри, просто позволь… Оглушающая пощёчина, отскакивая от стен, словно баскетбольный мяч от пола в вылизанном спортивном зале, поражает сначала комнату, а потом меня. — Вы даже не встречаетесь, блять. Что за драму ты тут развёл? Чонгук, соберись! Мне стыдно смотреть на тебя. — Извини… Извини… Извини… — Боже, жди здесь. Я схожу за аптечкой и вернусь. Его не было пару минут, а казалось, что прошёл целый час. Мысли упорно путались, постоянно сменяясь навязчивыми идеями и гнусными воспоминаниями. Я во всём этом — как обессиленный кит, медленно погружающийся на дно глубокого океана. Между тем, умираю медленно, также медленно, как алая кровь стекает с запястий, пачкая всё вокруг: новый коврик, купленный недавно специально к его приходу, новые брюки, купленные к его приходу, начисто вылизанный к его приходу пол. — Он не пришёл? — вывел меня из ступора голос. — Что он сказал тебе? — Сказал, что я безнадёжен. Что слишком легко достался ему. Что слишком мал ещё для «серьёзного». — Вы знакомы пару недель, откуда он может знать кто ты? — выдохнул Пак, промакивая мои запястья свежей ватой. — Юнги не смог узнать меня даже спустя годы, а тут какие-то недели. Значит, он просто не достоин тебя, значит, ты найдёшь кого-то лучше. Не убиваться же теперь из-за каждого красавчика. — Я люблю его, — сопли рукавом другой руки утираю, задыхаюсь буквально на каждом слове, — Я прощу ему все мысли о себе плохие, всё ему прощу. Пусть только будет рядом и продолжает улыбаться. Я так хочу видеть его счастливым. — Это не любовь, Гук-и, это просто мимолётная одержимость. — Я знаю, что это любовь, — вот-вот отключусь, кругом рябью всё покрывается, а среда вокруг кружить в страшном вихре начинает, — иначе почему тогда я так хорошо узнал его…

End of Flashback

Бетонные джунгли постепенно сменяются небольшими двухэтажными домиками. Я открываю глаза уже где-то далеко за городом, где-то в поле. Сердце делает невероятный кульбит. Скачок такой силы, что, клянусь, оно вот-вот не проломило мне мои расшатанные липким одиночеством рёбра. В одну минуту я увидел всю свою жизнь, словно прекрасный фильм депрессивного режиссёра, трепетно расписавшего свою биографию в мельчайших деталях. И даже хорошее там, в этой жизни, оказывается, было. Даже хорошее во всём этом безоговорочно прослеживалось. Смог бы я понять это чуточку раньше — непременно бы съездил к семье, обнял бы крепко каждого. Я бы сказал родителям, как сильно люблю их, несмотря ни на что. Я бы извинился перед Чимином, накупив ему кучу вонючек в дом. Я бы обязательно удалил контакты Тэхёна с телефона, все его сообщения, все фотографии и видео с ним. Я бы всё удалил. Начал жить новой жизнью, снова бы запел свои песни. Я бы предпочёл самую типичную, подростками максимализированную смерть: удушение, падение с высоты, отравление таблетками, не знаю. Я бы предпочёл любую физическую боль такому счастью. Клянусь, последние деньги отдал бы, несмотря на всю мою жадную натуру, лишь бы просто понять, чтобы до меня наконец допетрило. Почему?... — Привет, — пробаритонил он, как в первый раз, облокотившись на капот своей любимой тачки, — Присядешь?

...Почему вселенная, всё же, такая жестокая?...