Тебе нужно стать плохим, если со мной быть хочешь!

      Вэй Усянь уже мысленно был готов к тому, что он лишится в этом «прекрасном» и «уютном» месте своего заключения невинности, но… Когда Шую достал из большого ящика иголки различных размеров, остро наточенные ножи, щипцы, похожее клеймо, как у Ван Линцзяо, которое мгновенно нагревалось от духовной энергии и остальные довольно опасные предметы, заключённый всё понял… Его не будут насиловать, нет! Его будут пытать.

***

      Раздался, словно гром, ещё один глухой, но от этого не теряющий громкости крик; крик, полный боли, отчаяния и чего-то, на грани сумасшествия… Наверное, на этот крик сбежались бы все заклинатели Ланьлин Цзинь, но двери в темнице специально создавали так, чтобы голос заключённого страже и остальным услышать было можно, но стоило в этом голосе только прозвучать намёк на крик, как комната, благодаря хитрым цепочкам заклинаний, вмиг превращалась в прекрасное место для пыток, из которого не выйдет ни единого звука боли.       И ещё один крик, на этот раз вперемешку со звуком, похожим на шипение огня, когда прижигаешь что-то мягко-упругое, да ещё и с отчётливым запахом горелого мяса. И смех. Радостный, пробирающий до костей, смех.       Зайти в комнату было страшно. Отвратительно. До подкатывающему к горлу приступа тошноты. Всё напоминало кошмар. Слишком детальный, пропитанный запахами смерти, кошмар. Верить то, что этот ужас был частью реальности, решительно не хотелось.       Пол, стены и местами даже потолок — всё залито свежей и уже подсыхающей кровью. По середине камеры, на мокрых и скользких багровых камнях, валялось слабо-подрагивающее тело юноши. Он хрипло дышал, хотя звуки больше походили на предсмертный кашель, и, пустыми от безысходности глазами, уставился куда-то в пустоту. Разорванные одежды, прикрывавшие кровавое тело только отчасти, напоминали обычную гору тряпок. Волосы, что до заключения под стражу более-менее держались в высоком хвосте, теперь какой-то чернильной массой падали на плечи и спину хозяина, будто пытаясь того укрыть.       Но волосы вдруг сжали в кулак и подняли тушку заключённого вверх. На лице пленника отразилась боль, а изо рта вырвался хриплое шипение.       Юноша, подвергшийся пыткам, всё ещё пытался сдержать крики. Но с каждым шагом мучителей, с каждым новым звуком, с каждым словом, брошенным заклинателями, по телу проходился мороз и практически наяву можно было услышать звук трескающегося льда. Неповторимый звук ломающегося изнутри человека.       По комнате мучительно-медленным эхом раздался скрежещущий звук металла. Будто нож или другой похожий инструмент коснулся чего-то твёрдого — камня, наверное. Тело, поднятое одним из заклинателей, дёрнулось в конвульсии и сжалось от фантомной боли во всём теле. Хотя нет. Не фантомной. Вполне реальной. Вырванные ногти, ужасающе глубокие рваные раны на животе, спине, лице, везде, удары плетью с шипами на конце, пропитанный особым ядом болели очень даже явно. До солёный слёз, разъедавших повреждённую плоть. До отчаянных, практически превратившихся в хрипы, криков. До чёткого и отвратительно-знакомого желания умереть.       Пальцы, лишённые ногтей и выглядящие до жути отвратительно, будто царапали воздух, желая сжаться в кулаки, по старой привычке. Будто пытаясь перебороть тело. Заставить замолкнуть и в безмолвии переносить все пытки. Безуспешно. Сил даже на дыхание еле хватало.       Его кинули на камень, отчего глаза заключённого распахнулись, а из-за рта вырвался хрип. После ногой нажали по тому месту, где уже давно зажил старый шрам в виде солнца. Почему-то всё тело задрожало, а по комнате опять разошёлся сдавленный из последних сил (скорее по укоренившемуся желанию не показывать слабость) крик.       Интересно, почему вдруг было так больно? Шрам ведь давно зажил.       Ах, точно… Это ведь новый шрам. Точнее не шрам. Он будет позже. Ужасный кровоточащий ожог с краями из зажаренной плоти. Прямо в том же месте, где и прежний. В виде уже не солнца, а цветка. Пиона. Осталось только дикий зверь, уплывающее в небо облако и девятилепестковый лотос. Будет полный набор. Хотя… Наверное, в Юньмэне таких штучек не было. В Гу Су тем более. А жаль. Но кто его знает, верно?       После последовали опять мгновенья. Или минуты. Или часы. Или вечности боли. Она вся прошла вмиг, одновременно не прекращаясь бесконечно долго. А может боли и вовсе не было. Может это просто игры воображение? Может затянувшийся ужасный кошмар? Может сейчас юноша очнётся в тёплых объятиях любимого мужа? Причём тут муж, вообще… Видимо, он уже окончательно сходил с ума. То ли от боли, то ли от неизвестности. А может и вовсе от невозможности просто прекратить все эти мучения? Просто умереть, что сложного?       Эта мысль плотно залегла в душу, зацарапала сердце и заставляла частенько угасающее сознание желать этого с небывалой силой. Просто умереть. Может хоть кто-то из мучителей заскучает и проткнёт ему сердце? Или, из-за вздрогнувшей руки, попадёт не по груди, а, например, по шее. Хоть что-нибудь! Но это всё никак не случалось. Даже раны были не смертельными. Очень болезненными, но этого недостаточно.       Но, если говорить на частоту, он привыкал к боли. Очень медленно. Незаметно. Но, после, наверное, нескольких часов пыток, всё стало ощущаться, будто находилось за гранью сознания. Как из-под толщи воды.       Всё началось с ударов кнутом. Обычным. Плеть, с пронзительным свистом рассекала воздух, а затем рассекала и плоть. Это было не так больно и сильно, как била Мадам Юй, но вот количество ударов выросло значительно. Может тридцать, может и все пятьдесят. Желание и возможность считать выбивались полностью. Несколько раз верёвка попала и по голове, отозвавшись звоном в ушах, но намного сильнее пострадали, руки, что закрывали (пытались) лицо с затылком, и немного ноги, которые приняли на себя то, что могло достаться животу. А вот на спину взглянуть без вскрика было нельзя. Одно сплошное кровавое месиво. По другому не назовёшь. Кнут не один раз проходил по одному и тому же место, иногда сёк поперёк уже полученные раны. Практически везде кожа раскраивалась, будто порванная ткань, выпуская не слишком сильные, но долго непрекращающиеся потоки крови. И когда, казалось, молодые, но от этого ещё более жесткие заклинатели, перестали рассекать плетью воздух, юноша провалился во тьму. В такую желанную тьму, будто обнимающая уставшее, измученное сознание. И он бы хотел навсегда остаться в этой ненормально-мягкой тьме. Но вот боль… Боль, куда острее, чем раньше. И она вырвала из объятий черноты. Вырвала и заставила снова ощутить себя в полной красе — на конец кнута одели железный шип, чем-то похожий на наконечник стрелы. И снова крик, который так и не удалось хоть чуть сдавить, вырвался из-за рта; разнёсся по небольшой пещере, долго не прекращаясь благодаря эху. И раны стали куда значительнее. Если раньше всё ограничивалось несильными потоками крови, то теперь плоть, и так разодранную практически везде, будто резали чем-то крайне острым. Да так и было. Сам по себе шип был не таким уж опасным. Довольно острым, но точно не сравнится с мечом, особенно заклинательским. Вот только наконечник был приделан к плети, что разгонялась до неописуемой скорости. Из-за этого железо или сталь, не суть важно, получало минимум сопротивления со стороны плоти. И кожа рвалась так же легко, словно листы, упавшие с деревьев. А душа крошилась так же быстры, как те же листья, но деревьев уже осенних. И кровь, залившая всё пространство и, казалось, даже сознание, напоминала клён.       После ему вырывали ногти. Очень. Очень больно. Один крепко держал его руку, пока второй медленно брал ноготь щипцами, потом так же медленно тянул на себя, вырывая мучительно долго. Всё нутро чувствовало, как рвались мельчайшие соединения. Юноша практически в реальности слышал звук, чем-то напоминающий хруст.       До ушей доносился чего-то отчаянный крик. То есть это был крик самого пленника. Но он казался таким… словно не родным. Чужим. Крик боли. И одновременно крик, чтобы эту боль заглушить. Крик желания покончить со всем и окунуться в объятия безграничной тьмы. Крик, молящий о смерти. Первый ноготь. Затем второй, третий… Он откровенно орал. Он всю жизнь сдерживался! Сжимал до треска челюсть, до крови кулаки, закусывал губу, но только бы не проявить слабость. Но сейчас не осталось сил. Хотелось просто кричать. И рыдать. Хотя было непонятно, лились ли слёзы. Может это ещё не успевшая засохнуть кровь на лице, а может действительно солёная жидкость. Хотелось провести рукой по щекам и убедиться во всём самим, но руки крепко держали, не давай возможность и всему остальному телу шевельнуться. Только дрожать и сжиматься.       Наверное, он ещё долгое время не сможет даже двигать руками. И смотреть на щипцы. И слышать смех. И лязг металла. И видеть камни. Он уверен, что будет сразу вспоминать это место. Ах, точно! Его ведь должны казнить… Значит волноваться не стоит. Страдания закончатся. Вот только месть сама себя не совершит…       Мысли из головы выбил удар наточенного меча в плечо, вырывая с собой крики. Потом оружие провернули и вытащили.       И вновь всё повторилось по новой. Теперь только с предплечьем.

***

      Его пытали долго. Практически вечность, особенно так казалось самому Вэй Усяню. И он, не выдержав в какой-то момент провалился в, казалось, вечный сон обволакивающей тело тьмы.