Сборник

      Кроули помнил. Помнил всё, до последнего момента. Вернее, до первого. Он помнил Начало. Помнил свет, как им наполнялась безграничная чернота космоса. С режущей болью в груди всплывали воспоминания о той лёгкой безмятежности; тихом покое и безграничном уюте — даже самые лучшие подушки никогда не сравнились бы с теми мягкостью и нежностью.       Он помнил, как в душе зародилось сомнение, и как этот сорняк пустил могучие корни, разрушившие его покой, как время заставляет скалы раскалываться. В голове всё ещё звенели проклятые вопросы, из-за которых на него смотрели так, будто бы он был умалишённым. Отличия, так не вовремя — будто бы им было время, — проявившие себя, яркими образами стояли перед глазами — Михаил была сильна, Гавриил был собран, а он был глупым. Глупый любопытный ангел, связавшийся не с той компанией. Он не жаждал разрушений, не видел привлекательности в хаосе и анархии, он просто хотел знать, почему всё должно быть именно так. Его просто не устраивал ответ, что Она так хочет.       А ещё он помнил Падение. Он был уверен, что это помнили все. Невозможно забыть. Если бы демоны собирались в клуб Не Особо Анонимных Пострадавших, то каждый разговор начинался бы с одного и того же — неописуемая боль. Впрочем, возможно, по этой причине они и не собирались — не имели базы, чтобы объяснить испытываемые в тот момент чувства. Никто из них ведь не жил в физическом теле достаточно долго, чтобы на собственной шкуре ознакомиться с каждым видом боли. Да и не было среди разумных демонов таких мазохистов. У Кроули были слова, чтобы описать Падение. — Это как… ме-е-е-дленно вонзать в запястья пропитанные яд…ядом иголки, только не ровно, а… под небольшим углом — толчок, сменить угол-толчок, чтобы повредить как можно большу… больше. И кровища такая хле-е-е-щет ручьями, а иголки с другой стороны вынимаются и за-а-а-ново…       Демон сидел, буквально растёкшись на полу, и только голова упиралась в диван. В одной из рук была полупустая бутылка чего-то, по крепости близкого водке. Ещё с десяток бутылок располагалось за диваном. Пустых. — А потом вот эту всю… — Трясущейся рукой он обвёл область соединение лучевой кости с кистью и продолжил. -…поверхность прижигают раскалённым железом… Ну, как когда ставят тавр…клеймят, во.       Он был, как говорится, вусмерть пьян и не имел абсолютно никого, кому мог бы доверить подобные душеизлияния. Потому, каждый раз, единственными слушателями были лишь растения, находящиеся в дальней комнате. Бедные, они потом ещё недели с две старались со всех сил, чтобы не разочаровать хозяина. — И когда ка-а-ждый из этих мкр…малюсеньких отверстий будет запаяно, тогда принимаются отпиливать руку. Кисть. Только не в соединении костей, а чуть ближе к локтю. Чтобы не только резались кожа с мышцами и вены с сосудами, а и кость. — Он на время замолчал, гипнотизируя белый потолок. — Кости долго режутся. В особенности, если инструмент тупой. — Последовала ещё одна пауза. — Скорее сдохнешь от кровопотери, вырубившись от болевого шока, чем отпилишь. — Он чуть приподнялся переводя взгляд на стол. — Хорошая вещь этот шок… Без него дерьмово.       Он бы многое отдал, чтобы хоть изменить воспоминания так, чтобы в тот самый момент он просто вырубился, а когда очнулся, всё уже закончилось. Но нет. Это невозможно.       Он бы впивался руками в камень, срывая и ломая ногти, заливая всё кровью и ломая собственные пальцы, если бы имел плоть. Он бы вгрызался в собственное тело, оставляя не едва заметные розоватые следы зубов, а пустое место, только чтобы отвлечься. Вырывал бы волосы, сдирал кожу и кричал, срывая голос, отхаркивая кровь и захлёбываясь рыданиями. Делал бы что угодно, лишь бы ослабить те чувства. Быть бесплотным — крайне неприятная участь. Потому что ты не ощущаешь боль, ты и есть боль — долгая, тягучая, зыбкая, холодная и пульсирующая. Всеобъемлющая. Она не заполняет до краёв, она одновременно внутри и снаружи. Ты не вместилище, ты её часть. Буквально атом в молекуле. Даже нет возможности раствориться, только терпеть свою участь.       Пережив такое, Кроули был уверен, нельзя было более вынести бесплотного существования. Потому что у плоти есть предел — если достаточно долго и сильно оттягивать конечность, она оторвётся и ты не будешь чувствовать её. Он отделится безвозвратно, и напоминанием о неё будет только боль, кровь и, в будущем, шрам. Если выживешь. Он предпочитал избавляться от тела, оставляя только небольшие напоминания об… Экспериментах.       Ещё демон помнил то, что было сразу после Падения, но перед побегом в Сад. Он помнил оглушающую тишину, визжащую, как тысячи сирен. Он чувствовал не страх, а ледяной ужас, превращавший даже его нефизическое существо в твёрдое агрегатное состояние воды. Он был словно свинцовые кандалы, хорошенько выдержанные на дне какого-нибудь водоёма посреди зимы или где-то в сугробе на северном полюсе. А ещё там было отчаяние. Его он помнил особо чётко и очень долго не мог охарактеризовать. Это было чем-то большим, чем постепенно разъедающая слой за слоем кислота, заставлявшая кровь пузыриться, а кожу покрываться волдырями; где-то на уровне освящённой* воды, прожигающей тело насквозь, и оставляющей при этом неестественно ровные края в местах, куда не попала. Только то не было скрашено текущим в венах адреналином и несдержанным криком. Это было тем, чему нет предела; чем-то, что нельзя контролировать.       Ежедневным напоминанием было собственное отражение. Мерзкое. Словно не только-только сотворённое демоническим чудом, словно не «только из Адской печки», а будто бы оно всегда с ним было, и пережило вместе с ним Падение, что исказило его также, как и так называемую душу. Он видит себя сломанным; сломленным; хрупким, как фарфоровая ваза — хватит одного неловкого взмаха, и она разобьётся на миллионы осколков. Он каждый раз протягивает руку.       Туда же, к ежедневным напоминаниям относилось и поведение. Всё. От манеры говорить, привычки шипеть и забывать моргать, стиля одежды; до развязной походки и мелких пакостей, выливающихся в тотальные катастрофы — больше причиняющие вред и неудобства ему самому, нежели и так грешным душам.       Он ненавидел всё это. Всё это было до одури тяжело. Каждый раз, выходя из квартиры и водружая на нос очки он вспоминал, как это начиналось. Разодранный в клочья, немощный и попросту жалкий он был лёгкой добычей для тех, кто был сильнее. Его спасло ровно то же, что и погубило — любопытство. Интерес дал ему понять отличие поведения жертвы от поведения хищника — второму была присуща уверенность. Самоуверенность. Это заставляло добычу дрожать, как осиновый лист, уже тогда, когда сдали слышались шаги. Уже от одного вида жертва была уверенна, что ей не сбежать. Не нужно было убивать, разрывать на кусочки — всего лишь поведение, а его перенять довольно просто. Перенять, подстроить под себя и усовершенствовать. Никто не должен даже сомневаться в том, что не имеет шанса на победу. Потому что как только эта надежда появиться, вся бравада спадёт и окажется, что отбрасывающий тень в сотню раз меньше — настолько крошечный, что можно раздавить одним пальцем. Он не боялся, просто не любил проблемы. Очень не любил.       Отдельное место в памяти принадлежало ангелу. Не рядовому, нет. Его ангелу. Уникальному в своём роде. Единственному, кто так легко мог сделать больно. До слёз, до боли стиснутых челюстей и крови под ногтями из-за чересчур сильно сжатых кулаков. Сплошное доказательство удачности подобранного образа. Было забавно, что вся эта игра работала не только с глупыми демонами, а отлично справлялась ещё и с людьми, и даже с ангелами. Он отлично сработал, так всех одурачить. Ангел бы его похвалил. А он бы впечатал ангела в стену, в едва сдерживаемом порыве вцепиться тому зубами в глотку. Едва, но всё же сдерживаемом. Потому что он так не работает. Слишком прямо. Слишком посредственно.       Слова его ангела были особым видом пытки. Непостоянным. Переменчивым, как непредсказуемый июньский день — утром прохлада, к полдню иссушающий зной, а к вечеру стена дождя. Не всегда сказанное было со злым умыслом. Вернее, как бы иронично то не звучало, никогда не было с таковым. Уж слишком это не по-ангельски. Он просто следовал правилам, как и положено. Неважно, что для этого требовалось — отвергнуть, оскорбить, оттолкнуть или игнорировать. Он причинял боль, даже сам того не ведая — напоминая об их отличиях, вспоминая боссов или даже задавая глупые вопросы. -…демоны могут… испытывать любовь? — Однажды неуверенно спросил он. — Ты о любви больше моего знаешь. — Неоднозначно ответил демон.       О любви его ангел действительно знал больше. Как херувим, он чувствовал её всполохи повсюду, они буквально пропитывали воздух; как стойкие духи шли шлейфом за тем, кому принадлежали. Это было дополнительной болью — размышления о том, чувствует ли он любовь — ту самую, — или это просто похоть? Неразделённые чувства были непозволительно соблазнительны, так что он не мог обойти их стороной. Он взял всё. Оптом. И филию, и людус, и манию, и эрос… Всё. Дабы прочувствовать это каждой клеточкой, каждым атомом. В полной мере оценить — продегустировать, как элитное вино.       Отказы горчили на кончике языка, но взгляды делали их запах сладким. Оскорбления были кислыми, а печальные глаза делали их терпкими. Отрицание было безвкусным и жёстким, как резина, но неуверенность скрашивала их. Присыпкой из сахарной пудры. В какой-то момент это вдохновило демона на подсказку некому Томасу Адамсу. Эта идея показалась ему забавной и открывала не один десяток возможностей выбесить праведный — а иногда даже грешный, — народ.       Тем не менее, чувствам, как и любому вину, свойственно выветриваться. Впрочем, данную любовь впору было бы сравнить с чем-то покрепче, да и выдержки у неё побольше каких-то лет восьми, — или десяти, — так что четырнадцатипроцентный напиток — сок по сравнению с ней. Здесь больше подойдёт спирт. Чистый. По вкусу и эффекту воздействия весьма схоже — сперва жарко, а потом слепнешь.       Реакция тела на эмоции — весьма интересная тема. Слишком слабая, чтобы заслужить детального изучения — он пробовал повысить чувствительность, но, оказалось, это так не работает. Демон оставил бы это без внимания, но люди заинтересовали его — несчитанное количество стихов, сонет, текстов в прозе, романов* фильмов и театральных постановок. И всё о неразделённой любви. Всё о страданиях. И он подумал: «а почему бы нет?» — и решил отхватить кусок от этой темы. Он особо не думал на тему того, почему ему так просто удалось влюбиться, как и о том, почему идеальной кандидатурой стал именно ангел, ведь для эксперимента отлично подошла бы любая девушка. Не то, чтобы он мог кого-то оплакивать, но он даже не допустил мысли, что место под сердцем может занимать кто-то помимо данной особы.        Прелесть ситуации он заметил лишь позже, когда осознал, что в отличии от физической боли, душевные муки перманентны. Их можно заглушить — более яркими эмоциями, спиртным или сном, — но не избавиться. Слишком слабые, чтобы отчаянно желать от них избавиться, они идеально подходили для ленивых дней. Не хочется вставать с постели, чтобы попробовать что-то новенькое? Не беда! Для самокопаний не нужно покидать уютную обитель.       К сожалению, польза от чувств была только пока они были не разделены. Это должно быть односторонне, чтобы мучиться, а после не случившегося Армагеддона… Если уж на чистоту, он замечал взгляды где-то после Шекспира, но перед Бастилией. Они были едва уловимыми, но в них плескалось достаточно нежности, чтобы лишний раз себя одёрнуть или, хотя бы, убедить, что ему это лишь показалось — принимает желаемое за действительное. Потом была та стычка с нацистами. Церковь! Ума хватило припереться ради того, чтобы спасти своего ангела. Он не видел, спрятавшись за солнцезащитными очками и отвернувшись, но спиной чувствовал тот взгляд. От получения термоса, даже после использования воды, осталось двоякое ощущения. С одной стороны он был в ярости, что так легко позволил ангелу влюбиться, с другой — приятно от того же. Такая же ситуация и от отказа — легче, что тот держал дистанцию, но больно. Эта неоднозначность заставляла голову раскалываться, требовала выбрать что-то одно. Но зачем? Тогда бы она перестала причинять боль, а это обратное от того, к чему он стремился.       Вся эта ситуация напоминала медленное погружение в трясину, куда-то на дно Богом забытого болота — сперва коченеют ноги, потом ломота в костях, за ней ощущение сдавленности грудной клетки и трудности с дыханием, после чего холодная жижа заполняет собой лёгкие и взгляд перед глазами застилает чернота. Как и в случае ознакомления, он ступил в него добровольно. В любой момент он мог покинуть неприятную среду — понадобилось бы всего одно маленькое чудо.       Демон никогда долго не думал над сложившейся ситуацией, принимая её как должное — всё так, как есть. Он не думал, потому что не видел в этом проблемы. Он ведь всегда был любопытным, а любопытство, как правило, заводит в самые неожиданные места — например, читая о природном климате Аляски через час можно найти себя за изучением строения солнечных батарей или половой системы пингвинов. Так что ничего удивительного, что при отсутствии тех, у кого можно было бы спросить, он начал искать ответы самостоятельно. «Это просто интерес» — убеждал он себя, натачивая очередной клинок или рассматривая блики на пуле, проверяя крепость верёвок или температуру воды. Всего лишь хотелось узнать, что похоже на Падение. Что ближе всего к тому чувству..?       Кроули отчётливо помнил, как всё пришло к тому, что он третий день безвылазно лежал в кровати. В ситуации, в которой он оказался, было странно всё — от начала и до конца. Во-первых, он не спал. Во-вторых, даже если бы и собирался спать — для сна он редко использовал кровать. В-третьих — он был в одежде. Четвёртое, самое мерзкое, внутри было настолько бесцветно-безвкусно, что пора было бы задуматься об исправности тела — не сломал ли он что, со своей тягой к нездоровому?       Он пытался ухватиться за любой из отказов его ангела, чтобы получить дозу. Не получалось. Пусто. Иссякло. Перестрадал. Кто же знал, что у такого есть срок годности? Об этом никто не писал! Он оказался в этой ситуации совершенно неподготовленным и, что хуже всего, ему хотелось действовать. Не так, как обычно, когда руки сами тянулись к чему-то острому или раскалённому, а для достижения… Не боли. Раздражало до скрежета зубов. Он не милый. Не хороший. И уж точно не романтичный. Это абсурд. Он — демон. Падшая, мерзкая сгнившая изнутри сущность, требующая страданий если не окружающим, то себе. От одной мысли, что он своими действиями подтолкнёт своего ангела к чему-то столь отвратительному, как отношения с падалью, выворачивало наизнанку. Ему не нравилась возможность, по которой они могли быть вместе — ведь ни Рай, ни Ад, не следят.       Если он хотел избавиться от неприятных ощущений, он всегда от них избавлялся. Он не держал рядом то, что ему не нравилось. Возможность быть счастливым ему не нравилась. Так что пора было оборвать ниточки. — Ангел. — Кроули произнёс это на выдохе. Совсем-совсем тихо. — Дорогой! Я так рад что ты- — Нам нужно встретиться. — Вопреки собственному ожиданию, голос прозвучал надтреснуто, будто бы он снова оказался в том злосчастном кафе после побега с горящего книжного. — Это важно. Первое место.       Отключившись, демон едва нашёл в себе силы подняться. Не было никакого желания приводить себя в порядок. Он хотел только одного — поскорее со всем покончить, а потом… Он не думал о том, что будет после того, как его ангел станет просто ангелом. Не мог представить — слишком долго эта эфирная сущность пробыла рядом, потому и не было никаких опасений и тем более волнений за чьё либо состояние. Он просто не помнил, как быть без него.