Старинный мотив

      Британия не любит магию. Британия не считает, что магическое — равно хорошее. Люди критичны к каждой Фейри, поступающей на службу королевству под крыло Мирддина, хотя Фейри отличить от человека практически невозможно. Что уж говорить о многих других магических существах, в том числе Оборотнях — животные глаза, длинные пальцы, нездорово тонкие конечности. А это в уже, как они его называют, «человеческом обличии».       Даже в наиболее очеловеченных обличиях у детей Ночи не было шанса слиться с людьми, а с недавнего времени король счел необходимым оговориться, что каждая Фейри, пойманная на том, что выдает себя за человека, будет жестоко наказана.       «Повелители теней» — так назывался орден Фейри, созданный могущественным волшебником Мирддином при королевском дворе пару десятилетий назад. Сам маг преследовал цель показать миролюбие и практически безобидность магических существ, их благосклонность к людям, однако эффект был полностью противоположным: волшебные существа быстро стали центральной боевой единицей королевства, ведь ни одно людское оружие не тягалось с в мгновение выращенными из-под земли деревьями, магическим огнем и призванными духами природы — тем более.       Этот отряд был единственным видимым сегментом магического мира для людей. Его было достаточно, чтобы люди видели в магии угрозу и вместе с тем восхищались ей.       Скрытый от мира людей замок Авалон висел в небе над проливом Ла-Манш, изначально из расчета на то, что воздушное пространство там не представляло интереса, позже — из соображений, что расчет оказался верным. Он висел там уже тринадцать лет, скрытый сотнями защищающих и маскирующих рун, наложенных главами домов, поддерживаемыми всеми могущественными магами острова. Оказался он там усилиями ведьмы Ирэны из дома Лхванбоу: она обменяла свою душу на возможность вечного полета для куска земли, на котором стоял замок. Всем детям Фейри рассказывают эту историю, как во время истребления магии Ирэна пожертвовала собой ради спасения всего рода Туманных Фейри, а вместе с ними — и всех магических созданий, успевших запрыгнуть на борт спасительного ковчега великой ведьмы. Каждый ребенок на Авалоне знал о том, кому и чьему роду был обязан своим существованием.       Однако каждое магическое создание считало, что Ирэна разразилась слезами, если бы увидела, во что превратилась башня Лхванбоу сейчас, когда ей заправляла ее дочь.       Инга Лхванбоу оказалась своенравной молодой ведьмой Фейри из дома, положенного чернокнижниками четырнадцать поколений назад. Ее мать отдала свою душу замку когда-то, тем самым выиграв выживание всем Фейри в обмен на своё, а вместе с ним — и своей семьи счастье. Почему-то Фейри в момент посчитали, что Инга, как и ее мать, жертвенна, безвозмездно добра ко всем существам и все такое.       И каково было их удивление, когда младшая, ныне единственная живущая на Авалоне Лхванбоу, отделила свою башню от остального города и перенесла ее на другой конец летающего клочка земли — пусть он и был максимум километров десять в диаметре, ей хватило.       Род Лхванбоу — представители слившихся в одно Чернокнижников, пришедших из Тёмных Лабиринтов, и Туманных Фейри, вечных жителей Авалона, специализировались на пространственно-временных чарах. На протяжении многих веков женщины этого рода были великими повелительницами будущего и владычицами прошлого, мужчины властвовали над всем пространством, получившим материальное или абстрактное формы выражения.       Начиная с принудительного ускорения времени для объектов, заканчивая нематериальными путешествиями во времени, род Лхванбоу накопил огромную силу, и сейчас вся эта сила должна была быть сконцентрирована в Инге. Однако в то время, как ее мать занималась практиками временных модификаций, ускорением и замедлением старения, фиксацией определенного пространства в одной конкретной временной точке, Инга не просто занималась не свойственными для женщин рода чарами пространства, она занималась не обычным перемещением предметов, а занималась именно заменой одних частиц на другие в пространстве, что сама Инга считала прогрессом. Многие же другие считали откровенной ересью, отчего поддержки в Ковене ее работы не получали.       Одним из самых веселых развлечений дети на Авалоне находили сочинение считалок про всех жителей, и в них они пели, что Инга Лхванбоу — обиженная старая бабка, чье костлявое от постоянного колдовства тело перемещается в воздухе лишь на силе ее ненависти и злости, ее впалые щеки источают жестокость, а если ты посмотришь ей в глаза — состаришься в десять раз быстрее.       К примеру, этим днем весь остров Авалон слышал из ее башни вой, который не в силах издавать ни одно живое существо. Этот звук сравнивали с криками сожженного заживо, звуком жарки еще перегоняющего кровь сердца и еще способной на рев глотки, в нем было столько боли, сколько не в силах выдержать ни одно живое существо, и стихли эти ужасные вопли только к ночи.       Ночь приносила с собой успокоение для каждой души на их острове. Ночь была ласкова с каждым своим ребенком, любовно обливала их лунным светом и туманными пластами, словно говоря, что они в безопасности, они под защитой.       Авалон застыл в воздушном пространстве над Ла-Маншем, но время продолжало идти в обычном темпе, а, соответственно, в какой-то момент люди должны были заметить их, какую бы магию они не использовали.       Разумеется, это все был вопрос времени: вскоре люди начнут исследовать воздушное пространство, и это будет их проблемой. И, кажется, думала об этом только Инга: остальные на острове словно забыли, что вечности не существует, тем более, когда дело касается людей и того, когда они обратят внимание на то, что птицы пропадают из поля зрения, как только попадают в зону действия их маскирующих чар, либо когда моряки заметят, что звезды не видны с определенного ракурса в визуально чистом небе.       Оборотень лежал на постели в ее гостевой спальне и рвано похрипывал. Скоро должны были прийти лекари: лечебные чары не были ее сильной стороной, она могла лишь поддержать его дыхание и иногда искусственно вынуждать вдыхать кислород или сокращать сердечную мышцу. Ему это явно не нравилось: под конец дня он уже молил о смерти, его рык уже был неразборчив, хотя нельзя сказать, что она и раньше понимала, о чем он ей рычал, и в общем-то Инга была впечатлена, что он все еще жив.       Лучший магический лекарь замка Авалон не почтил дом Лхванбоу присутствием, несмотря на настойчивый призыв хозяйки башни, однако прислал трех членов династии помладше: свою младшую сестру Евстолию, и детей старшей сестры, приходившихся ему племянниками — близнецов Виктора и Викторию. Эти трое были примерно сравнимы по возрасту, а соответственно всегда ошивались вместе.       Они явились в начале ночи, когда чудовище в гостевой Лхванбоу перестало реветь, словно его резали. Ночь принесла ему спокойствие, успокаивающий лик Луны помогал ему справиться с мучительными ощущениями.       Оборотень много раз пытался изменить свой вид и обратиться в человека. Возможно какими-то подкорками разума, не затуманенными безумной болью, он понимал, что может кого-то ранить в таком состоянии, но Инга всячески способствовала тому, что бы он этого не делал: Оборотни в своем природном состоянии гораздо крепче, чем в человекоподобном. Евстолия, когда осматривала его, похвалила чернокнижницу за это решение и заметила, что, превратись он в человека, давно бы уже погиб от внутреннего кровотечения.       — Какую бы кость я ни пыталась нащупать — все не на своих местах, — докладывала чародейка, пока трое из Дробухтов проводили первичный осмотр и подбирали заклятия и чары, готовили талисманы и чертили руны.       — Ты все сделала правильно, — запястья Евстолии оцепили светло-голубые обручи магии и потоками потекли к кончикам пальцам, едва касавшимся проплешин в шерсти Оборотня, образовавшихся явно из-за огня.       Монстр вновь взорвался неземным ревом, хотя недавно казалось, что его силы покинули его тело. Младшие Дробухты сперва разлетелись по сторонам комнаты, прекрасно зная, что в случае, если это нечто начнет махать лапами — ему не составит труда проломить череп одним движением. Инга же, уверенная, что он и хвостом пошевелить не в силах, взяла с другого конца постели руну, что-то быстро начертила на ней пальцем, прошептала заклинание, и зачарованный лоскут засиял сиренево-серым и окутал оборотня, уменьшая его боль. Чудище вновь стихло, не отводя взгляда полуприкрытых черных глаз от уже знакомого силуэта ведьмы.       — Обезболивающие заклинания нежелательны. Так не поймем, что ему больно, — с умным видом вступилась Виктория из-за кресла, за которое успела вспрыгнуть.       — Ему больно, что бы вы ни сделали, — цыкнула на девчушку Инга. — Я сниму его, когда вы срастите ему кости и перейдете к нервам, или как это у вас должно работать.       Все трое лекарей покорно вернулись к работе, опасливо поглядывая то на Оборотня, то на чародейку. Никто никогда не знал, что ожидать от Инги Лхванбоу.       — Откуда у него эти раны? — спросила прямо Евстолия.       — Не знаю, — Инга подумала, что сейчас они сделают вывод, что это она довела беднягу до такого состояния, и поспешила исправиться. — Думаю, это инквизиция. Я вытащила его из города прошлой ночью.       — Ты была вчера в Бристельместуне одна? — Толя уже знала, о чем будет говорить сегодня за семейным ужином с братом: Инга Лхванбоу ходит в город ночами, что противоречит правилам.       — Нет, я была с Мирой. Мы разошлись, когда спустились.       По сути это не было ложью, они действительно спустились вместе. Мира пошла за травами для своего нового детища, рожденного из кипяченой воды, полевых цветов, корешков и стихийных эссенций, а Инга отправилась в город за стеклянной посудой, которую заказывала с неделю назад у местных кузнецов. Они могли бесконечно не любить магию, но им щедро платили.       — Ты использовала какие-нибудь лечебные руны до того, как мы пришли? — продолжил допрос Виктор, также колдовавший над Оборотнем. Кажется, он занимался задними лапами.       — Восстанавливающее в городе, чтобы остановить кровь. Потом — только обезболивающие.       — Ему повезло, что ты нашла его, — высказала Толя, — Он явно сбежал от инквизиции, либо от костра, то ли от пыток, то ли и от того, и от другого. В городе появились монахи?       — Скорее всего паладины при церкви. Монахи не будут заниматься пытками.       Толя, Тор и Тора — все трое разом кивнули, словно синхронизировались.       Экзекуцию над Оборотнем они закончили приблизительно через два часа. Не столько закончили, сколько истощили свои силы — последние чары уже накладывала Инга, а они лишь направляли магию. Оборотня довели до порога, в котором его жизнь уже не висела на волоске, а в легкие больше не впивались переломанные кости. Надо было продолжать восстановление мышечных и кожных покровов, да и проткнутый стрелой живот (что Инга даже не заметила: на это указал Тор) доверия не внушал, так как заметили они его, когда уже истратили большой объем своей магии.       Условившись, что Инга не будет отходить от шерстяного слишком далеко, трое Дробухтов были спроважены из башни, как неожиданно Оборотень начал свою трансформацию в человека; Инга было собиралась останавливать его чары, но лекари остановили ее — вдруг не умрет.       Не то что бы установка «вдруг» хоть немного устраивала ее, но они тут лекари, а, соответственно, лучше знали, что для пациента «вдруг не умрет», а что — «наверное, умрет».       Они стояли в трех метрах от постели и смотрели, как шерсть врастает в бледную кожу зверя, из магических полотен, окружавших его тело, материализуются лоскуты одежды — какие-то странные портки, черные рубашка, мантия с рукавами и капюшоном. Шея сузилась, грудь впала, ноги приобрели очертания людских конечностей, морда стала приобретать черты человеческого лица.       Через долгих пять секунд на кровати вместо массивного волкоподобного зверя лежал нездорово худой и бледный, вымазанный кровью и грязью парень, относительно молодой. Он резко втянул воздух, попытался вскочить и повернуться на кровати, однако, не сориентировавшись в пространстве, стремительно полетел вниз. Инга мгновенно подлетела к нему и помогла привстать на локтях — его вырвало кровью и, возможно, чем-то еще, черного оттенка и вязким. По крайней мере, он «вдруг» не умер.       Он еще какое-то время лежал с зажмуренными глазами, прижимаясь к рукам Инги, к чьему запаху успел попривыкнуть. Зрение начало возвращаться, боль отступила, слегка притупляясь. Медленно приходило осознание — все еще дышит, все еще жив. Удивительно: последние черт-знает-сколько времени он, по ощущениям, пребывал в такой агонии, что был уверен, что он в аду, просто ему об этом не сказали.       — Ты меня слышишь? — разобрал он, когда звон в ушах слегка утрясся.       Он не чувствовал себя достаточно «в порядке», чтобы хоть что-то сказать, но что-то невразумительно промычал, вновь предприняв тщетную попытку встать или заговорить, или хоть как-то пошевелиться.       Загадочный голос сказал еще что-то.       — Выпей это, — послышалось над его ухом уже знакомым голосом, и он почему-то считал, что лучше бы ему послушаться — с трудом выпить чтобы-это-ни-было, обжигающее, вязкое.       — На пустой источник магии подействует хуже, но выбирать не из чего. — к шуму добавился еще один голос.       Жидкость горьким привкусом отдала ему какую-то силу, тем самым восстановив некоторую часть его собственной магии — он мгновенно почувствовал, что прижимается к кому-то, и что у него дико болит живот и правая рука.       Неожиданно он почувствовал легкий хлопок по щеке. Очень холодной и тонкой рукой.       — Инга! Не делай так, у него же сотрясение! — на удивление взвинченный голос под правым ухом эхом отдался в черепе, создавая лишний шум, заставляя его поморщиться и отвернуть голову от источника, ближе к держащей его девушке.       — Твой писк ему нравится очевидно меньше, — полушепотом сказала девушка, еще раз тряхнув его за плечи.       — Ладно, давайте, — он почувствовал, как его приподняли и буквально положили обратно на кровать. — Мы придем следующей ночью. Следи, что бы он не двигался, а то еще что-нибудь порвет: он теперь человек, так что умрет еще быстрее.       — Да, прослежу. — в голосе четко прослеживалось недовольство.       Дверь спешно, со свойственным скрипом, закрылась.       Когда Инга обернулась, перевоплощенный Оборотень лежал уже с открытыми глазами, следя за ней своим исключительно непонимающим взглядом, но все еще в том же положении, в котором они его оставили. Тонкая правая рука была покрыта волдырями до самого плеча, и ведьма была уверена, что он не может ей пошевелить, либо ему это до жути больно дается. Выпачканная кровью бледная шея, черные, вымазанные чем-то волосы, рассеченный лоб. Она так давно не видела Оборотней, что успела забыть, какие они на самом деле смазливые — нездоровая худоба, присущая всем магическим существам, делала всех их какими-то кукольными, будто ненастоящими.       — Ты можешь говорить? — бесцеремонно начала девушка.       Он вытянул шею и, словно вспоминая, как говорить, хрипло прошептал:       — Да.       — Зачем ты Туману?       Парень непонимающе посмотрел на собеседницу, негодуя. Туман? Это один из лидеров поселения, в котором он находится? Он приказал сохранить ему жизнь?       — Где я? — хрипло спросил он, не отводя взгляда от Инги.       — Ты на Авалоне, — спокойно ответила она, закатив рукава своей рубашки.       — А остальные?       — Ты был один.       — Как я здесь оказался?       — Ты шел по городу прошлой ночью. А я надеялась ты сам расскажешь мне, что с тобой случилось, но ты был ужасно изранен. Я нашла тебя почти мертвым и принесла сюда.       Он молча смотрел на нее, словно думая над ее словами.       — Так ты расскажешь мне, кто тебя так, — она обвела его рукой. — покоробил? Что ты вообще делал в городе, кем были «остальные», и почему, чтоб тебя, Туман сказал мне тебя спасти?       Он еще немного помолчал, но тихо начал:       — Мы с товарищами, другими охотниками, держали путь из Дун Дэгх. Пришли паладины, лишь мы смогли сбежать и искали на Авалоне убежище. Когда на нас напали, мы разделились. Меня подстрелили, дальше — не помню.       — Ты, верно, шутишь, — покачала головой девушка. — Дун Дэгх в, может, пяти сотнях миль.       Это звучало невообразимо, однако объяснило бы его настолько заметную худобу и бледность: он, должно быть, много сил потерял в этом путешествии. Какая там средняя скорость у Оборотня? Миль пятьдесят, может — шестьдесят.       — Да, путь был не близкий, — хрипло подтвердил он.       — И почему Туман говорил мне тебя спасать? — настойчиво повторилась Инга.       — Понятия не имею, о чем ты, — он попытался привстать на левом локте — у него даже неплохо получилось, хотя он и чувствовал, что активные телодвижения сейчас плохое решение. Правая рука была сильно обожжена и не переставала саднить, и он догадывался, что это его еще накачали обезболивающими, и когда их действие иссякнет, он вернется к своей ночной агонии.       Оба обреченно вздохнули.       — Я принесу маковое молоко. Не думаю, что ты выдержишь еще сторонней магии. Тебе нужно отдохнуть.       — Ты спасла меня только потому, что тебе приказал… Туман?       — Как приказал… – Инга едва замялась. — Туманные Фейри способны чувствовать его волю, знаешь, он для нас, как для вас — Луна… Хозяин наших чар, ведун и хранитель.       Она встала и неспешно направилась к двери. Оборотень смог ее рассмотреть. Длинная русая коса с вплетенным в колос пластом ткани. Очень типичная прическа для Фейри. Длинные и тонкие конечности — должно быть, она могущественная чародейка. Какие-то тканевые сандалии, юбка в пол, блуза из зеленой ткани. Таких ведьм в Дун Дэгхе назвали бы белыми воронами — все знали о тяге Фейри к помпезным нарядам и позерству.       В ушах блеснули серьги — это всё, что он успел рассмотреть перед тем, как девушка скрылась за дверью.       Интерьер комнаты можно было бы назвать простеньким: помимо того, что комната создавала впечатление необитаемой, видимо, здесь еще стояла мебель, которой не нашлось места в других комнатах. Он ясно видел три составленных рядом стола, уставленных какими-то редко используемыми сосудами и вазами, книгами и ящиками. Один из них и вовсе был завален тканью.       — Тут слегка не прибрано, — девушка быстро вернулась с графином и блюдцем. — Я не ожидала гостей.       — Напомни, кто ты? — он прокрутил в голове их совместные воспоминания и не нашел того, в котором бы она представилась.       — Инга Лхванбоу, — кивнула она, садясь на его постель и орудуя у себя на коленях налила жидкость в блюдце. — А ты?       — О, правда, у меня не было возможности представиться. — он принял маковое молоко лишь потому, что его чутье подсказало ему, что там нет яда. — Тимати.       — Ну, Тимати из Дун Дэгха, — она забрала пустое блюдце. — Лекари вернутся ночью, а пока — попытайся уснуть и не усугублять свое состояние. У тебя все еще прострелен живот, и ты в целом жив благодаря обезболивающим заклинаниям.       — Спасибо, но мне нечем отплатить тебе и лекарям.       — Неплохой оплатой будет объяснение того, зачем конкретно Ведуны сказали мне, что спасти тебя — дельная идея.       — Этого объяснить я тоже не могу.       — И на тебя найдется прок, не думай, что просто так уйдешь отсюда.