Что не лечит огонь

Зимний поочередно согнул пальцы на руках. На левой, пристально отслеживая даже мнимую дрожь. Потом на правой — точно так же. Металл не мог дрожать, он помнил, но глупое действие помогало успокоиться, сосредоточиться, снова стать собой. Сейчас Баки Барнс был бы бесполезен, и тот, новый и странный, третий, что объединил их в себе, был бы бесполезен еще более. Им обоим слишком больно. Ему — нет. Он не знал, что такое не физическая боль. «Человек на мосту», — шепнул Баки насмешливо, и Зимний сжал зубы, проверяя ремни формы. Он не знал. Точка. Экипировку привезли позавчера, а вчера он снова наведался на базу, где ее видел, и убедился, что оттуда Фьюри и приказал изъять весь комплект. Повезло, что лабораторию он разграбил еще в прошлый визит, отдавать в руки Щита транки и стимуляторы, способные его свалить, Зимнему не позволяла врожденная паранойя. Запрограммированная паранойя? Он не был уверен, какая из формулировок точнее. Скорее запрограммированная, вбитая с болью и кровью, впаянная в Кресле и на операционных столах. Урожденный Баки Барнс был слишком доверчив, слишком наивен, за что и поплатился. Третий тоже — он отпустил Стива одного. Он отпустил Стива. Зимний не повторит их ошибок. Он подпрыгнул на месте — тишина. Сделал несколько пробных выпадов, но даже улучшенным слухом не уловил ничего, кроме свиста вспоротого воздуха и собственного дыхания. Слишком шумного, слишком взволнованного. Не дышать он не мог. Вдох на три, выдох на десять. Он снова поочередно согнул пальцы: дрожи не было. Зимний натянул слишком большую даже для него куртку и небрежно сунул в карман маску и очки. Он готов. У него нет выбора. Он убил неделю, очищая дом от прослушки и всего, что на нее походило. Высматривал и не находил агентов, что должны бы были отслеживать каждый его шаг. Он отсчитывал часы обязаловки в Щите, сам гонял свою поддержку, не сдерживаясь в выражениях даже перед Фьюри. Особенно перед Фьюри, особенно с тех пор, как заметил, что чем больше эмоций он проявляет — тем сильнее ослабевает чужое внимание. Словно они начинали считать его более нормальным. Более человеком. Словно они начинали ему верить. Это была очень долгая неделя. Зимний шел неторопливо и аккуратно, останавливаясь в самых неожиданных местах, то и дело забегая в магазины и бары, но слежки не было. Они не могли найти кого-то лучше него, кого-то, кого он бы не заметил. А значит, не было. А значит, неделя была потрачена не зря, но он все равно шел очень медленно и аккуратно, отслеживая даже случайные совпадения, избавляясь от людей, что оказывались в радиусе полукилометра дольше, чем на три минуты. Устранять никого не пришлось, видимо, действительно случайные прохожие. На точку он пошел только когда убедился, что рядом чисто. В свете фонарей окна казались непроницаемо черными. Зимний ждал подходящего вечера, и вчера Сэм сказал, что они со Стивом — не Стивом — идут в кино. Идеальный момент, лучше не придумаешь. Сэм, разумеется, звал его с собой, но Зимний только посмотрел с нужной долей печали во взгляде, и разговор перешел на его проблемы с принятием выбора Стива. Уходя от Сэма, он немного надеялся, что тот пошлет к черту свои представления о приличиях и точно также решит обсудить эти «проблемы» со своим «Стивом». Шансов немного: Сэм, судя по всему, полагал, что выбор дался его «Кэпу» нелегко, не захочет давить на совесть, рисковать психическим равновесием друга. Исчезающе мало шансов, но он все равно надеялся. С мстительным удовлетворением, на которое Зимний права не имел. Нестабильный киборг. Сломанный кулак Гидры. Прежде чем влезть в дом, он провел несколько невозможно долгих минут, отсекая лишние сейчас чувства. И лишь потом скинул куртку, пряча ее в корнях раскидистого дерева, и закрепил маску и очки с последним долгим вдохом. Выдохнул и скользнул вперед, сливаясь с тенями. Миссия началась. Окно он вскрыл ножом, осторожно подцепив задвижку. Такое окно в доме нашлось всего одно, повезло, что еще и с заднего двора. Зимний осматривал дом несколько ночей подряд до того, как окончательно определился с планом. Крайне удивился отсутствию сигнализации, растяжек, да, хоть какой-то защиты от проникновения, хоть каких-то сюрпризов для незваных гостей. Не Стив был непуганым. Зимний не вполне понимал, почему Баки и третий так уверены, что это — не Стив, но соглашался с тем, что человек, прошедший войну, человек, столько лет стоящий против зла, против всего мира, не должен быть столь доверчив и наивен. Не может быть. Это не Стив. Он осторожно закрыл за собой окно и медленно пошел по темному коридору. Свет не нужен, излишен даже: в темноте элемент неожиданности на его стороне. Первая дверь и первая комната. Ни следа Стива и не Стива. Каждый шкаф, каждая полка — идеальны в своей совершенной упорядоченности. «Стив любил порядок», — припомнил Баки. Зимний проигнорировал эту мысль, как несущественную, и Баки заткнулся. Он обшарил весь дом. Ничего. Нигде. Пусто. Он обшарил весь дом еще раз, обращая внимание на любую мелочь, но мелочей не было — и это было подозрительно само по себе. Вещи, да. Продукты. Запас моющих средств, шампуни и гели для душа, ровными рядами одинаковых флаконов покрывающие полки в кладовой. Никаких ниш и сейфов, никаких потайных комнат. Никаких бумаг, кроме десятка книг на каминной полке — он пролистал их все, проглядел каждую страницу — никаких фотографий и памятных мелочей. Если бы кто-то запросил отчет по миссии, Зимний бы сказал, что дом фальшивка. Человек не может жить так. На чердаке совершенно пусто. Он сложил лестницу и отстраненно поразился отсутствию пыли. Оставался подвал. Прежде чем открыть последнюю дверь, Зимний медленно и глубоко вдохнул. Если бы он был чуть более человеком, он бы удивился, что ступеньки не скрипели под ногами, создавая атмосферу дешевого фильма ужасов. Они и не скрипели, а бетонные стены не отзывались изменениями звука. Пусто. Он спустился до конца, вздохнул снова, шагая к стиральной и сушильной машинам, и лишь потом развернулся, чтобы оглядеться, чтобы замереть, чтобы услышать собственное тяжелое дыхание и ощутить дрожь даже в пальцах металлической руки. Кресло у дальней стены он мог описать с закрытыми глазами. Во сне. Наяву. В любой момент и в любом состоянии. Он видел его слишком часто. Он бывал в нем слишком часто. Он все еще помнил эту боль. Зимний сглотнул, и это прозвучало оглушительно громко. Кресло приковывало взгляд. Он не мог думать. Не мог дышать. Не мог сдвинуться с места. «Пятнадцать квадратных метров», — отстраненно констатировал Зимний, прежде чем сбежать, и замер помещения полностью соответствовал плану. Заставить себя подойти к Креслу он не смог.  — Его там нет, — сказал он зеркалу уже в квартире, но все еще кутаясь в слишком большую куртку, которая, как и все в этом доме, когда-то принадлежала Стиву. — Его там нет. Лицо в осколке смотрело на него совершенно больными испуганными глазами. «Ты не закончил задание, Солдат», — подумал он. Дыхание становилось все чаще и тяжелей. Зимний уперся руками в стену склоняясь над раковиной. Плечи дрожали, он пытался сосчитать до трех, чтобы вдохнуть, но сбивался уже на «два» и захлебывался воздухом, захлебывался застревающим в горле криком, распирающей грудь болью. Мир мерцал: он видел зеркало и себя в нем, видел, как кривой осколок расползается по стене, снова становясь целым, как превращается в серый бетон, как в бетоне проступают контуры кресла. Он видел людей в белых халатах и знал ощущение лопающейся кожи под пальцами, но, когда тянулся к ним, упирался в белую плитку и снова оказывался в ванной, один, и снова задыхался. Ему нужна была боль. Только боль могла привести его в чувство. Он ущипнул себя и ничего не почувствовал. Он ударил себя по щеке — обожгло, но слишком слабо. Он ударился лбом в стену, но этого все равно было мало. Зимний дрожащими руками стянул верх тактической формы, достал нож и провел первую длинную линию по живой руке. Кровь стекала на пол тяжелыми крупными каплями, лезвие впивалось в тело снова и снова. Пока, наконец, не стало достаточно.  — Миссия провалена, — хрипло сказал он потолку и позволил себе отключиться. Зимний не справился. Он тяжело поднялся, потирая медленно затягивающиеся порезы, вздохнул. Баки уговаривал пойти обратно, снова, самому. Баки уверял, что он справится, они справятся, ведь если Зимний — это он, то он — это Зимний. Он сомневался. Каковы шансы, что тайник, в котором держат Стива именно на тех пятнадцати необследованных Зимним квадратных метрах? «Ненулевые», — сказал Баки, и это было сильным доводом. Он согласился.  — Завтра, — прошептал он едва слышно, старательно убирая кровь с пола. Грязно-розовые разводы бледнели с каждым прикосновением тряпки, он отжимал ее над раковиной, промывал и повторял снова. Сюда могут прийти, он помнил. Не только Сэм, но и те, кто наверняка все же следит за ним, контролирует его, ожидает малейшей его промашки. Мир полон врагов, а Стива — единственного кому он верил, в ком не сомневался — с ним не было. Больше не было. Пока не было. Он должен найти его. Он его найдет. Он успел урвать два часа поверхностного и тревожного сна до пробежки. И слава Богу, что успел: раны затянулись, поблекли, слились с кожей. Он радовался, даже одеваясь, а потом посмотрел на длинные рукава и рассмеялся. Искренне и громко. Сэм ничего не заметил. Тепло поздоровался, крепко обнял и побежал рядом, живо рассказывая про вчерашний вечер: как Стиву не очень понравился фильм, зато понравился попкорн, как они посидели в уютном семейном ресторанчике — «надо обязательно сходить туда вместе, тебе тоже понравится, приятель!» — как собрали все пробки по пути обратно. Он кивал и переспрашивал, смеялся вроде бы в правильных местах, хоть без Зимнего это и было в разы сложнее, а перед глазами все мелькали картинки из прошлого, не его прошлого. Хрупкий и болезненный Стив, шипение и щелчки ленточных кинопроекторов, приторно-сладкий аромат женских духов, спиртовой и терпкий — мужского одеколона. Его собственного одеколона. Нет, не его. Баки.  — Приятель, ты со мной? — Сэм хлопнул по спине, и он рассеянно улыбнулся, дернув живым плечом.  — Задумался, — он остановился, позволяя Сэму отдышаться, а себе — отогнать воспоминания, оседающие солью попкорна, горечью табака и древесным привкусом виски на языке. — Знаешь, в тридцатых-сороковых, мы часто ходили в кино. Тогда было не так много развлечений, — Сэм кивнул, но он почти не заметил этого, погруженный в невозможно яркие воспоминания. — Когда началась война, там крутили агитки перед сеансами, иногда мне казалось, что Стиви ходит смотреть не фильмы, а их.  — Но ты все равно ходил с ним?  — Когда получалось, — он вздохнул и положил Сэму руку на плечо, увлекая его к ближайшей кофейне. — Никогда не умел ему отказывать.  — Лучшие друзья, да? — Сэм улыбнулся. Он сощурился, поднял голову и солнце на миг ослепило, заволокло мир невозможно белым светом, который превратился в алый сквозь веки, а потом в непроглядную черноту, когда он на миг зажмурился.  — Братья скорее, — голос охрип сам собой, он не мог это контролировать. Он не хотел. — Он всегда был мне ближе и дороже, чем друг. Был частью меня. Сэм промолчал и ушел за кофе, жестом предложив ему устроиться за любым из свободных столиков. Обычно он выбирал в глубине, идеально — если закрытый с двух-трех сторон стенами или хотя бы декоративным кустарником. Сегодня хотелось иного. Он опустился на высокий табурет за длинной стойкой, парк лежал впереди, как на ладони. Прямо на траве сидели, лежали люди: кто-то читал книги, кто-то устраивал пикники. Несколько парочек бессовестно обжимались, он улыбался и отводил взгляд, натыкаясь на них. По широким дорожкам бегали такие же, как они с Сэмом, горе-марафонцы, кто-то гулял с собаками. Люди в костюмах шли мимо сосредоточенно и целеустремленно, спеша на работу и встречи. Это была жизнь. Настоящая жизнь, которую он так давно не замечал. Жизнь, в которой для него не было места. Бумажный стаканчик с надписью «Баки» он забрал с благодарным кивком, соскользнул со своего места и ушел прежде, чем Сэм успел хоть что-то сказать. Убежал даже, почти на пределе скорости, и люди проносились мимо него смазанными тенями, но он все равно слышал обрывки их фраз, их чувств, их жизней. Женщина в черном пиджаке ругалась на няню, мужчина в красной куртке проклинал проигравшую команду, девушки на скамейке обсуждали чей-то первый поцелуй. У них — у всех них — было что-то настоящее, что-то, чего не доставало ему. Что-то, что было у Стива. Что-то, что было у Баки. Нетронутый стакан, надписанный чужим именем, полетел в ближайшую урну. Он жалел, что не может выкинуть вместо него себя.