Что не лечит огонь

Два. Цифра горела перед глазами, строчки горели перед глазами. Он видел их постоянно и постоянно о них думал. Две базы Гидры в Штатах. Два набора координат. Последний шанс. Последний? Об этом думать не хотелось. Зимний исчез. Иногда во время тренировок и операций он казался почти живым, невозможно близким, но ощущение его присутствия оставалось лишь ощущением. От Зимнего осталась память, вбитые с потом и кровью рефлексы, знания и привычки. Он действительно был Зимним в какой-то мере, только намного менее эффективным Зимним. Недостаточно киборгом. Когда ему в первый раз приснилось обнуление, и он проснулся от собственного крика — он понял, что Зимний исчез навсегда. И сны наполнились кровью. Баки по утрам сгибался над раковиной в сухих позывах, но блевать было нечем: ужинать он перестал после второго такого пробуждения. Он видел убийства. Чистые, с километровых дистанций, и ужасающую грязь. Видел тренировки Зимнего, его обучение, переживал вместе с ним пронизывающую боль, холод, животный ужас, сменяющийся равнодушием. Он срывался вместе с ним и приходил в себя с окровавленными руками. Он сидел на бетонном полу, а кто-то, не имеющий ни имени, ни лица, вычесывал из его волос чужие мозги и черт знает что еще. О, он прекрасно понимал, почему Баки тошнит. Если бы он был чуть более человеком, его бы тошнило тоже. Слава Богу, он не был. Кто-то должен был оставаться в здравом уме. Кто-то должен был найти Стива. Две базы. Пятнадцать квадратных метров. «Он правда видел там кресло? — спросил Баки как-то вечером, когда он отчаянно сопротивлялся сну, оттягивая кошмары и бесконечную вереницу смертей и пыток, насколько мог. — Или нам показалось?»  — Не знаю, — хрипло шепнул он в потолок. — Он, — добавил он. — Нам, — добавил он. Баки засмеялся.  — Мечта психиатра, — он вздохнул и все-таки закрыл глаза. — Стиви бы охуел. Он ждал крови, но крови не было. Он видел лишь контрасты Ваканды: совершеннейший хай-тек медицинских центров и низкую крышу хижины. Несколько прутьев торчали, выбиваясь, нарушали гармонию, и ему — как и тогда — отчаянно хотелось выдернуть их, обломить хотя бы, но он не мог. Ничего не мог. Он учился смирению, глядя на них день за днем и ночь за ночью. Такими долгими днями и ночами. Такими пустыми. Его пробирал холод крио, и он кутался в колючую ткань, слой за слоем, он заворачивался в нее неуклюже, пытаясь научиться быть таким, жить так, но дрожь лишь становилась сильнее, сводила пальцы единственной руки нервной судорогой. Стива не было. Он продолжал бороться, продолжал пытаться, но, раз за разом оставаясь наедине с собой, он видел проклятые прутья и так остро ощущал собственное бессилие. Зачем он — такой — Капитану Америка? Они звали его Белым Волком, и он не спорил. Он лишь надеялся, что никто не назовет его Акелой, потому что это было бы слишком, потому что его бы сорвало, как никогда не срывало. Он и так знал, что промахнулся, он и так знал, что дальше — не будет ничего. Может быть Стиви придет. Может быть неловко улыбнется и оглядит его, закутанного во все эти тряпки, послушает тех, кто называет его великим воином, уставшим воином. Может быть, они даже поговорят вдвоем, почти совсем как раньше. Он надеялся, что Стиви придет. Так много долгих ночей и дней надеялся. Он знал, что Стив не останется. И прутья продолжали торчать, а он продолжал жить, день за днем, ночь за ночью. В беседах с Шури и тишине, что сводила с ума хуже, чем эти беседы. Шури говорила, что его бой длился слишком долго, что настало время учиться жить. Что он прошел долгий путь и долгий путь ему предстоит. Она была хорошей, эта девочка. Ни он, ни Зимний, ни Баки не смогли сказать ей, что у них нет будущего. Когда во сне возник Т’Чалла и новая рука, он наконец проснулся. И в этот раз тошнило не Баки. Наверное, он был слишком задумчив. Слишком медленно реагировал, без Зимнего не успевал отследить нужные места, где надо кивнуть или улыбнуться, не замечал, когда следовало бы притормозить или задать уточняющие вопросы. У него было оправдание, конечно: Зимний исчез не так давно. Но Сэм-то об этом не знал. Поэтому в осторожном прикосновении к плечу и вопросе:  — Что с тобой сегодня, приятель? — не было совершенно ничего удивительного. Он просто устал, так устал казаться, а не быть.  — Кошмары, — ответил он почти правду и с радостью последовал за Сэмом к кафе. Какой смысл бегать, если убежать все равно невозможно?  — Приятель, — негромко произнес Сэм, пока он жадно втягивал в себя аромат кофе, прикрыв глаза и наслаждаясь полумраком. — Давай ты попробуешь терапию? Он усмехнулся. Сэм накрыл его ладонь своей, но он сбросил руку и поставил чашку на блюдце. Тревожный короткий звон показался невозможно громким.  — Давай ты пойдешь на хуй? — сказал он прежде, чем успел осознать свои слова.  — Баки… Он засмеялся, и Баки смеялся тоже, отчаянно и громко, и, Боже, как же жаль, что его никто не слышал, что его не слышал Сэм. Если бы он мог слышать этот смех, он перестал бы предлагать, он перестал бы пытаться вытащить — ебаный ответственный ублюдок — друга своего «Капитана» из «жопы», которую, по мнению Сэма, представляла его жизнь. То, что почему-то называли жизнью. Черт, он надеялся, хотел верить, верил, что, если бы Сэм вдруг услышал этот смех — он бы пристрелил его. Из жалости. Потому что смертельно раненых зверей надо добивать. А Баки был именно таким зверем.  — Отъебись, — сказал он то, что никогда не сказал бы вслух Зимний, а он сказал, потому что он не был Зимним и не был Баки. Но он был. И он мог говорить. Или больше не мог молчать? — Просто отъебись уже от меня, трижды траханый спасатель. Мне не нужна твоя помощь, понимаешь?  — Баки, то, что Стив вот так ушел… — начал Сэм, и он засмеялся снова, и этот смех был почти смехом Баки. Почти.  — Ушел и ушел, не в первый раз, переживу, — перебил он и замер. И Сэм замер тоже. Он видел вопрос в его глазах. Он ушел раньше, чем Сэм решился его задать. Он не знал ответ. Всегда была надежда, понял он, отстреливая черт знает какую по счету обойму в тире. Глупая и бессмысленная надежда, вера в чудеса, которая досталась им с Зимним от Баки Барнса, почти отчаявшегося Баки Барнса. Всегда была, а теперь не было. «Это не Стив», — повторил он мысленно, и Баки угрюмо с ним согласился. «Это же не Стив?» — подумал он как-то по-особенному, чтобы Баки не услышал, и похолодел. Пуля легла на два миллиметра ниже, чем все предыдущие. Он отщелкнул обойму, убрал оружие в ящик и ушел, засунув дрожащие руки в карманы куртки. Он прошел мимо Сэма, не замедляясь, мимо поста охраны, на улицу и дальше-дальше-дальше, по переплетениям улиц и подворотен, срезая путь там, где и не подумал бы проходить, будучи в своем уме. Будучи в сознании. Он не знал, зачем идет, не знал, куда идет, пока не оказался возле его дома, но там — почему-то не развернулся, а постучал. Он открыл почти сразу, старик без имени, будто ждал его, будто знал, что он придет.  — Бак! Он кивнул, протискиваясь вовнутрь, кивнул снова и тяжело опустился в кресло, которое на миг показалось ему Креслом. Черт, он почти надеялся, что это оно. Он хотел забыть, хотел не думать, не чувствовать. Почти мечтал почувствовать волны дикой, размывающей сознание боли, а потом блаженную пустоту. И голос кого-то важного, значимого, имеющего права. Голос, который скажет ему что делать и куда идти. Не думать. Не чувствовать. Исполнять.  — Пиво? — спросил старик.  — Кофе, — ответил он, сосредоточенно разглядывая столик, по центру которого лежала белая салфетка, чуть замятая с левого края, с потрепавшимися от времени кружевами. Пахло краской и чем-то еще более химическим.  — Твой кофе, — старик поставил перед ним чашку, он снова кивнул и медленно провел металлическим пальцем по изгибу ручки. Он чувствовал тепло. Чувствовал твердость. Но все это было таким ненастоящим.  — Ты любил ее, Стиви? — спросил он, и голос звучал ровно, спокойно. Слишком ровно и спокойно.  — Без комментариев, как модно говорить в этом веке, — старик засмеялся, и он поднял голову, заглядывая ему в глаза. Слишком холодные глаза. А может, это просто он слишком на многое надеялся? Он улыбнулся и сделал первый маленький глоток. Горечь и едва ощутимая кислинка, почти нестерпимый жар. Почему он был так уверен, что ему должно быть не все равно? Баки, наверное, знал ответ, но Баки не делился этой памятью. Сара. Улыбки, прикосновения невозможно хрупких пальцев, упрямый взгляд. Запах лекарств и обрывки дурной бумаги с зарисовками — повсюду. Что еще? Чего он не помнит? Ему хотелось кричать. Он пил кофе, маленькими глотками, снова разглядывая салфетку и жадно вдыхая смесь запахов: тот же кофе, краска, растворитель, отдушка шампуня, едва слышный — стирального порошка. Это — Стив? Это — не Стив? Он не знал ответ.  — Как твой ремонт? — спросил он наконец, когда кофе кончился. Старик усмехнулся, улыбнулся уголком губ, слишком сдержанно, слишком спокойно, слишком равнодушно. Его Стив никогда не умел улыбаться так. Это — он помнил.  — Решил начать с подвала, — покрытая морщинами и пигментными пятнами рука поднялась, поправила воротник, сжалась на подлокотнике дивана. — Хочешь посмотреть?  — Да, — произнес он едва слышно и осторожно поставил чашку на столик. Совершенно беззвучно. «Миссия», — прошелестел в сознании Баки. Подвал. Блядь, подвал. Совпадение — или он знает о Зимнем, знает об обыске? Кто безумен? Кто из них безумен, черт? Это провокация или паранойя, это Стив или не Стив? Может ли он — доверять себе? Своему рассудку? Застеленные газетами ступени не скрипели, но негромко шуршали под подошвами, и с каждым шагом грудь сдавливало все сильнее. Он почти не мог дышать, когда они ступили на бетонный пол. Он совершенно точно не хотел смотреть. Пусто. Старик выкрасил стены в нежно-розовый. Старик убрал машинки и полки, что были над ними. Это он отметил краем сознания, напряженно вглядываясь в стены, что показались ему давящими, сходящимися. Что показались ему ближе, чем раньше.  — Домик Барби, — сказал он. — Ты хорош в ремонте, Стиви, — добавил он, оглядывая подвал снова, и дернул уголком губ. — Если будет нужна помощь…  — Я позвоню, да, — откликнулся старик, который не знал его номер. Он улыбнулся снова и ушел. Шуршащие под ногами газеты отмеряли шаги, шелест листвы отмерял шаги, и писк светофоров, и автомобильные гудки. Он купил в магазине две бутылки виски. Он знал, что не сможет напиться, но ему нужен был этот вкус. Нужно было почувствовать себя… человеком? Тринадцать квадратных метров. Там было тринадцать блядских очерченных розовыми стенами квадратных метров. Зимний не мог так ошибиться.  — Две базы, — сказал он зеркалу, отхлебывая виски из горла и чувствуя, как пламя смывает кофейную горечь. — Две базы и чертов подвал. «Он знает», — неожиданно рассудительно напомнил Баки.  — Боже, да поебать! — тонкая струйка стекала из уголка губ по шее к майке, и это было почти как в Бухаресте, когда он пытался уложить в голове обрывки воспоминаний, перемежая подернутые дымкой картины из снов и вырезанные в библиотеках статьи. — Я устраню его. Я просто его устраню. «Стива?» — спросил Баки, и он улыбнулся, слизывая обжигающие капли с горлышка.  — Это не Стив, — шепнул он. В глазах отражения мелькнуло безумное, почти живое веселье. Почти настоящее. — Это не Стив, — повторил он громче. Баки довольно рассмеялся. Он не смог бы рассказать ему, что не уверен. Он аккуратно выбросил опустевшую бутылку в контейнер для стекла, умылся и вытащил из шкафа экипировку Зимнего. Пальцы уже почти не дрожали. Две базы. Две пары координат. Потом подвал. И только если Стива там не будет — только тогда — он подумает над тем, что сказал Сэму. Подумает, почему это сказал. Но Стив будет. Должен быть. Потому что их конец не может быть — таким. Потому что он обещал быть с ним до самого конца. Почему он обещал? Он закрыл глаза, надевая маску и очки, зажмурился, отгоняя все лишние мысли, все лишние чувства, все ненужные сомнения. Кулак Гидры в прошлом, Зимний Солдат в прошлом. Но он есть — и он помнит каждый урок, каждую пытку, каждое убийство и каждую смерть. Он может быть не хуже. Он может. Мир сквозь очки показался ему невозможно четким. И ответы были больше не нужны.