Что не лечит огонь

Визитку Сэм оставил на столе. Он выкинул, а Сэм оставил снова. И снова. И снова. В общем-то, он сам не знал, зачем туда все-таки пришел. Наверное, устал от этого бесконечного дня сурка, который начинался со скидываемой в мусорку визитки, а заканчивался неверным и тревожным сном в ванне, где он лежал, свернувшись, скорчившись на холодном металле. Он заснул там случайно, вернувшись с пустой — кто бы сомневался — базы, и в первый раз не видел снов. Никаких. На следующий вечер он улегся туда уже специально, и снов снова не было. Будь он Баки Барнсом, он, наверное, уже нагуглил бы про экранирование металла и шапочки из фольги и как следует посмеялся. Но он Баки Барнсом не был, а про экранирование и шапочки прочитал совершенно случайно в поисках способов нивелировать воздействие Кресла. И смешно ему не было. Совсем. Это не Стив. Мысль не отпускала, возвращалась снова и снова. Если Кресло — не галлюцинация сломанного Зимнего, если у не Стива оно есть… Обнуленный Зимний. Кому и зачем может потребоваться Кулак Гидры, если Гидра уничтожена? «Отсечешь одну голову — вырастет две», — хмыкнул Баки, и он мысленно кивнул, соглашаясь. Гидра. Локи. Танос. Щит? Теория струн и концепция поливариантности реальности. «Взмах крыла бабочки», теория относительности, физика. Наверное, он теперь был самым начитанным киборгом-убийцей, но по-прежнему не мог ответить ни на один из своих вопросов. Кто похитил кролика Роджерса? Как похитили кролика Роджерса? Где кролик Роджерс? Последние координаты, по которым он никак не мог решиться пойти, ночевки в ванной, протеиновые батончики и молочные коктейли вместо еды и отчаяние, захлестывающее отчаяние, которое принадлежало то ли ему самому, то ли Баки. Неудивительно, в общем-то, что в какой-то момент эта чертова групповая терапия показалась ему хорошей идеей. Впрочем, возможно, он просто немного скучал по Сэму. Немного. Не настолько, чтобы извиняться. Там были люди. В прошлый раз Зимний почти не обратил на них внимания, а вот он видел. Такие разные лица и такие одинаковые глаза. Пустые. Обращенные в себя. Он видел такие же в зеркале, когда задумывался. Это люди тоже были поломанными. Люди говорили. Жаловались, рассказывали, делились болью. Ему хотелось разбить пару стульев о чьи-то головы, встать и закричать, что так нельзя, но он держался. Даже не кривился, только зубы сжимал все крепче, сам слыша скрип и ощущая почти болезненное напряжение в скулах. Когда говорили женщины, было еще почти нормально, но когда открывали рот мужчины… Блядь! Да что стало с этим ебаным миром?! Сэм глядел на него искоса, но молчал. Не трогал, не спрашивал — и слава Богу. Он, конечно, не Зимний, но убить их всех осилил бы и он. И в отличие от Зимнего, не смог бы сдержаться. Где их гордость, мать вашу? Где достоинство? Как они могут вообще называть себя мужчинами — после этого? Он сжал зубы и глубоко вдохнул, задержал дыхание. Выдох на десять. Вдох на три.  — Могу я спросить, что не так, приятель? — спросил его Сэм негромко, когда все разошлись, и он открыл глаза, оглядывая опустевшую комнату. Стулья кружочком, стол с закусками. Мило до отвращения.  — Могу я попросить тебя отвалить от меня с этой бредовой идеей, пожалуйста? — почти вежливо процедил он сквозь зубы, борясь с желанием сплюнуть.  — Баки, — неожиданно строго сказал Сэм, и он упрямо тряхнул головой, вставая.  — Сэм, если хочешь, можем бегать по утрам и дальше. Но избавь меня от этого цирка уродов, — он поджал губы. — Это… — он помедлил, сглотнул, но так и не смог подобрать другого определения. — Отвратительно.  — Отвратительно, — задумчиво откликнулся Сэм эхом и неожиданно улыбнулся. — Хорошо. Жду тебя завтра в парке, приятель. Шесть утра, не опаздывай.  — Хорошо, — пожал плечами он, решив не испытывать удачу лишними вопросами. Липкое отвращение, впрочем, преследовало его до ночи. Острое и болезненное чувство, кажущееся странно привычным. Ему? Баки? Баки хранил упорное молчание. «Купи сигарет, — попросил его Баки на следующее утро. — И виски. И чай. И горький шоколад».  — Ты, блядь, окончательно свихнулся, — сказал он зеркалу и поплелся в парк, прекрасно зная, что купит. Все и еще чуть-чуть. Джеймс Бьюкенен Барнс. Родился, служил, умер. Лучший друг Капитана Америка, спасенный в Аззано и погибший в Альпах. Историческая справка в музее заканчивалась на этом. В книгах тоже. И в сети. Про Зимнего Солдата были отдельные статьи: Призрак, совершенное оружие, таинственный убийца, Кулак Гидры. Про него статей не было. Он и не существовал, наверное, просто Капитан притащил в США странного киборга лицом похожего на погибшего друга. Он достал права, но надпись Джеймс Бьюкенен Барнс на них отчего-то не успокоила. Не сегодня. Зачем он думает об этом?  — Приятель! — он повернул голову на голос и широко улыбнулся Сэму, убирая карточку обратно в карман. — Если честно, я особо и не надеялся. Он пожал плечами:  — Ничего не имею против бега.  — Скажи еще: «Дело не в тебе», — Сэм ухмыльнулся, и он улыбнулся тоже.  — Дело не в тебе, — послушно повторил он. — Дело в терапии. Не мое.  — Окей, приятель, я и не настаиваю, — Сэм поднял ладони в примирительном жесте, он смерил его недоверчивым взглядом, покачал головой и побежал вперед, никак не комментируя. Девять дней. Десять визиток. О, да! Он не настаивает!  — Знаешь, — начал он неожиданно для самого себя, — Стиви примерно также «не настаивал», чтобы его в армию взяли.  — Да? — выдохнул Сэм с трудом удерживая темп, и он улыбнулся, замедляясь.  — Да. Черт знает, сколько попыток. Не годен, не годен, не годен, — он усмехнулся, запрокидывая голову. — Он, правда, не врал, что «не настаивает».  — Хэй! — протянул Сэм обиженно. — Я просто хотел, чтобы ты попробовал.  — Я попробовал, — подтвердил он. — Кофе?  — Иногда мне кажется, что только ради кофе ты и приходишь.  — Ты меня раскрыл, приятель, — он ухмыльнулся. — Придется тебя убить.  — Зимний Солдат охотится за мной! Я в ужасе! — Сэм широко улыбнулся и свернул к кофейне ленивой трусцой.  — Это все, потому что я без маски, — пробурчал он нарочито мрачно, и Сэм засмеялся. — Мне американо.  — Попробуй уже что-нибудь повкуснее.  — Скройся с глаз моих, пока жив, — Сэм со смехом пошел к кассе, он вздохнул. — Американо, слышишь! — крикнул он ему вслед. Сэм засмеялся громче, и это было почти слишком нормально. Слишком по-человечески, слишком хорошо. Как будто он мог жить без Стива. Как будто он мог жить. Девушка, пробегающая мимо, встретилась с ним взглядом и улыбнулась, он улыбнулся в ответ, стараясь не думать о том, насколько это безумно. Просто сумасшедший убийца сидит в кафе и ждет, пока один из хороших парней принесет ему кофе. Просто сломанный киборг бегает по утрам в парке и грозится убить приятеля, который от этого не дрожит, а ржет. Потому что уверен, что он шутит. Потому что верит ему. Зачем он ему верит?  — Слишком серьезное лицо, приятель, — Сэм поставил перед ним стаканчик с кофе, и он едва не застонал, увидев надпись «Очень Злой Зимний Солдат» на нем. — О чем задумался?  — Зачем ты делаешь это? — спросил он серьезно, и Сэм перестал улыбаться.  — Потому что мне не все равно? — Сэм не стал шутить, и за это он был ему почти благодарен. — Серьезно, приятель. Я просто хочу тебе помочь.  — Ты не должен делать это, — кофе обжег язык, но все равно был невозможно вкусным. — Даже ради Стива. Сэм улыбнулся и тоже отхлебнул свой сложный коктейль.  — Причем здесь Стив, приятель? — улыбка стала шире и искренней. — Я делаю это ради тебя. Он мотнул головой и опустил глаза. Кофе допивали в молчании, но тишина почему-то не давила, казалась уютной и теплой, и когда он закрывал глаза, он почти видел залитую светом крохотную кухоньку и две чашки с остывшим некрепким чаем. Он только не помнил, когда и где это было, но точно помнил, что молчание там было таким же, даже еще теплее, еще ближе, еще…  — Приятель… — начал Сэм, но он снова помотал головой.  — Я пойду. Спасибо.  — Баки, — позвал его Сэм, уже когда он сделал шаг прочь, и он послушно обернулся. — Ты поговоришь со мной? Когда-нибудь?  — Я не знаю, — ответил он честно. — Прости, Сэм, я не знаю. Он правда не знал, поговорит ли с ним когда-нибудь Баки. Он даже не был уверен в том, сколько Баки еще проживет. Худший кошмар — Баки, который исчез, как Зимний. «Я не брошу тебя, приятель, — шепнул Баки. — Я с тобой до самого конца». Он вздрогнул — фраза отдалась тупой болью в груди, болью, которую он не мог испытывать, — и пошел в магазин. Девушка на кассе смотрела немного странно, но ему было совершенно все равно. Виски, чай, горький шоколад, сигареты — он купил все. Еще, не удержавшись, кофейные зерна в шоколаде. И молочный шоколад. И почти промышленный запас питьевых йогуртов. И водку, потому что на ней было написано «русский», а Зимний заслуживал, чтобы о нем помнили. Чтобы о нем помнил кто-то, кроме него, в идеале. Еще он купил зеркало. Дым обжег горло, осел странным привкусом на языке, привкусом, который не смывали ни чай, ни виски, а шоколад — горький и странный — лишь придавал ему дополнительных оттенков и почему-то отдавал кровью и металлом. Баки улыбался, прикрывал глаза и поджимал губы. Баки улыбался снова, а пальцы дрожали все сильнее.  — Так уже было, — сказал он, и Баки в зеркале согласно кивнул, напряженно вглядываясь в пустоту больными глазами. — Так уже было. На миг ему показалось, что он слышит музыку, мужской смех и грохот взрывов в отдалении. Он влил в себя остатки виски, допил чай, затушил сигарету и пошел спать. В кровать. Видит Бог, он хотел кровавых снов Зимнего, хотел холода и убийств, потому что эта память была больнее. Разумеется, ему не могло так повезти. Хотя холод был, и смерть была — его собственная смерть. Баки падал с поезда, он падал с поезда, но бесконечный полет и вой ветра в ушах, его крик и крик Стива, сменяли солнце и дождь, комнаты и переулки, полутемные улочки, хрупкие плечи и строгий, немного печальный профиль. Мальчишка, которого он не узнал бы, если бы не разглядывал его фотографии до боли в глазах, когда Зимний пытался систематизировать свои воспоминания, смотрел на него и улыбался, мальчишка что-то говорил, а он не мог разобрать ни слова, задыхаясь от захлестывающей нежности, от отчаянного желания прикоснуться. Это было отвратительно, он был отвратительным, он был грязным. Он лежал без сна в лунном свете, а потом падал с поезда, а потом снова видел его — Стива — и снова задыхался, и снова что-то говорил и не мог разобрать собственных слов. Он был сумасшедшим и слабым, он падал и падал, и никто, никто во всем мире не знал глубины его падения. Никто не понимал. Никто не поймет. Никто не должен знать.  — Никто не должен знать, — повторил он, проснувшись. «Да», — прошептал Баки, соглашаясь со всем. Никто не должен знать. Он только не знал — что.  — Завтра, — сказал он, медленно скользя пальцами по маске Зимнего. Он пойдет туда завтра. Он попытается. Еще один раз, почти последний. И если Стива там не будет — останется только этот проклятый дом, только этот чертов подвал. И, блядь, туда он пойдет тоже. За Стивом. Потому что за Стивом он пойдет куда угодно.