Что не лечит огонь

«Полтора часа, — написал ему Сэм, — и ты чертовски должен мне объяснений». «Спасибо», — ответил он, наблюдая из тени, как Сэм что-то бормочет под нос, глядя в телефон, убирает его в карман, трет шею и, наконец, выходит из машины. Он ждал, терпеливо ждал. Смотрел, как открывается дверь, выпуская сноп искусственного света и не Стива. Смотрел, как они говорят и почти мог прочитать по губам каждое слово, смотрел, как Стив снова скрывается в доме, а потом выходит — в куртке и туфлях. Куртке до боли похожей на ту, в которую сейчас кутался он. Похожей до боли, но не являющейся ей, как и сам не Стив не был Роджерсом. Он улыбнулся. Они сели в машину. Сэм придержал для не Стива дверцу, осторожно ее закрыл, шутливо бросив что-то в открытое окно, обошел и опустился на водительское сидение. Снова повернулся к не Стиву, широко улыбаясь, запрокинул голову, засмеялся. Когда они тронулись с места, ему пришло еще одно сообщение: «Сделано». И он видел, что Сэм набирал его, держа руку у бедра. Хороший солдат. Он не собирался скрываться — не в этот раз. Он вскрыл замок быстро и уверенно, в очередной раз удивляясь отсутствию сигнализации и полной беспечности не Стива, шагнул в дом и закрыл дверь за собой. Свет, правда, включать так и не стал. Ему и не надо было. Подвал манил приоткрытой дверью, но сперва он повторил прошлый маршрут: все комнаты, кухня, гардеробная, чердак. Ни следа ремонта, ни следа жизни, ни следа Стива. Казалось, даже вещи лежали ровно на тех же местах, что и в прошлый раз. Ровно те же вещи. Нет, заметил он. Теперь одна из пачек молотого кофе была аккуратно открыта, и он готов был поклясться, что это последствия его прошлого визита. Нежилой дом. Неправильный дом. Он осторожно расправил салфетку на столике, разгладил замявшийся край и лишь потом пошел к подвалу. Краской уже почти не пахло, газетных листов на ступеньках не было тоже — ничего не скрипело и не шуршало под ногами. Только тишина, полная тишина. Ладно, на грани слышимости он мог разобрать мерное гудение генераторов. Темнота, ступени, смыкающиеся стены и этот звук. Он почти чувствовал себя в плену кошмара, в собственном видении. Бесконечный путь: в крио, на обслуживание, на обнуление. Зимний бы дрогнул и сбежал, а он улыбнулся. Не пугало. Больше не пугало. Белая дверь в конце лестницы — раньше ее не было — поддалась с натужным скрипом. Не Стив так и не вернул в подвал ни стиралку, ни сушилку. Пустая комната с идеально ровными стенами, одинокий газетный лист со следом ботинка, словно забытый, на полу в центре. Он бесшумно подошел, наклонился и поднял его: с разворота улыбались Мстители. Два фото. До Таноса и после. На втором — лицо Стива скрывала грязь с чьей-то подошвы. Он медленно провел пальцами по верхнему, вздохнул. Лучше бы ничего не было. Лучше бы он остался в Ваканде, а Стив чистил базы Гидры в Европе. Лучше бы Шури рассказывала ему, как обстоят дела, предлагала показать фото, предлагала позвонить ему, написать хотя бы, а он улыбался и отказывался. Потому что не хотел отвлекать. Потому что боялся не выдержать и позвать. Боялся услышать в ответ «нет». Джеймс Бьюкенен Барнс — самый большой трус в подлунном мире. Лучше бы он продолжил быть этим трусом. Он осторожно сложил газету и убрал ее в карман куртки. Вернулся ко входу и пошел вдоль стены, где раньше стояли полки и стиральная машина, тщательно простукивая каждый сантиметр, каждый миллиметр. Бетон откликался пустотами только в ожидаемых местах, только небольшими и неглубокими. Бывшие розетки, проводка. Ничего. Пока ничего. В конце стены он остановился и глубоко вдохнул, обхватывая запястье живой руки бионикой, считая пульс и пытаясь остановить рождающуюся в пальцах нервную дрожь. Ему казалось, и правда, что она начинается в кончиках пальцев и ползет выше: к запястью, предплечью, плечам, груди и шее — и так, пока не дойдет до сердца и не сожмет его в секундной судороге, мимолетном сбое. Повторяющемся сбое. Он сломан. Он нестабилен. Он не сможет. Воздуха не хватало, он казался слишком плотным, слишком тяжелым, слишком чуждым и чужим. Он задержал дыхание на несколько бесконечно долгих секунд, потом заставил себя выдохнуть и вдохнуть снова, медленно и осторожно, прислушиваясь к натужному гудению электричества и мерным ударам собственного сердца. Почти ровным ударам. Для Стива — он сможет все. Он не сразу понял, что не так, простукивая вторую стену. Она, на самом деле, была еще более глухой и бетонной, чем первая: почти без проводки, не считая широкого кабель-канала под потолком — он расковырял штукатурку, наплевав на конспирацию. Без полостей, без пустот. Но. Она была теплой. Теплой. Он вернулся к первой стене. Потом снова подошел к второй. Разница температур, не то чтобы существенная, но заметная, становилась сильнее с приближением к третьей. С приближением туда, где Зимний видел Кресло. Туда, где он видел лишь стену — он помнил — нежно-розовую и идеально гладкую. Совершенную. И эта стена была холодной. И эта стена отзывалась глухим звуком покрытого штукатуркой дерева, за которым была пустота. Бионика пробила ее одним ударом, но он продолжал и продолжал бить, расширяя проем, не позволяя себе заглядывать в темноту, не позволяя вглядеться. Отлетевшая щепка чиркнула по щеке, обжигая мимолетной болью. Он вцепился в стену пальцами, отламывая куски, отшвыривая их назад, не глядя, опустив глаза, видя лишь темноту и усыпанные светлой крошкой и пылью носки собственных ботинок. Когда рука ухватила лишь пустоту, он поднял голову. Оно действительно там было. Кресло, мертвое и неподключенное, темнеющие фиксаторы и поблескивающие отраженным светом — откуда здесь свет? — электроды. Боль. Пронизывающая, бесконечная боль. Темнота. Пустота. Повторяющийся рефреном вопрос: кто я? Пульсация крови в висках, смещающиеся в калибровке пластины руки. Он сжал запястье бионики живой рукой и на миг прикрыл глаза, но этого мига оказалось достаточно, чтобы сорваться с места, чтобы выбить из суставов собственные пальцы и обрушить на Кресло всю ту мешанину чувств, которым он не мог дать ни названия, ни определения. Кресло умирало со стонами и скрежетом, Кресло всхлипывало сминаемой кожей и лязгало неспособным сопротивляться его ярости металлом, а он продолжал бить, продолжал ломать, пока в бесформенной куче не стало совсем уже невозможно опознать то, чем она некогда была. Он облизнул губы, и язык обожгло соленой горечью. Обрывки черной кожи в бликах на миг показались ему влажными от крови. Бионика — светящейся потусторонним синим, как оружие Гидры времен Войны. Откуда здесь свет? Он обернулся. Он содрогнулся. Он шагнул вперед. Он не мог дышать — он и не дышал. Бессильно хрипел в попытках втянуть в себя воздух на каждом шаге, но все равно шагал и шагал, пока бионика не уперлась в металл и не соскользнула по нему с отвратительным, невыносимо громким лязгом, пока он сам не прижался лбом к холодному стеклу, отчаянно мечтая вдохнуть. Отчаянно мечтая проснуться. Он снова падал в пропасть, он кричал, а где-то наверху кричал Стив, и он слышал этот крик, этот зов. Он знал, что умрет, но был почти счастлив, что умрет один. Потому что Стив будет жить, потому что Стив должен жить, а он… Никто не должен узнать. Ему снова было больно, так невозможно больно, и он умирал на покрасневшем от крови и его стыда снегу, а потом чувствовал прикосновение чьих-то невозможно горячих рук и закрывал глаза. Он был уверен, что склонившаяся над ним черная фигура — это смерть… До самого конца.  — Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс, личный номер три-два-пять-пять-семь, — шептал он своей смерти снова и снова. И опять шептал. И кричал на операционном столе. И хрипел на столе и в кресле. И кричал снова. Бесконечно долго — пока мог кричать, мог шептать, мог хрипеть. Пока помнил. Он снова лежал на узком, твердом и холодном, и кто-то склонялся над ним и что-то спрашивал, и он знал, что они хотят услышать, то есть не хотят, но должны, он должен, должен, должен сказать. Потому что он обещал до конца — кому? — и он должен — зачем? — но мир расплывался и дрожал, и он говорил:  — Я… — и замолкал. Пока однажды не сказал:  — Я готов отвечать. И снег был невозможно красным. Или стены? Или его руки? Он сжал кулаки, и резкая боль в правой руке, казалось, привела его в чувство, но пронизывающий холод снова столкнул вниз, и он опять раскрывал рот в бесконечной попытке вдохнуть, в бесконечном отчаянном крике, а по венам растекалось жидкое пламя и боль, а потом приходила тьма, изукрашенная узорами инея. Он снова спал — спал? — и не видел снов. Он снова был мертв, но иногда становился чуть-чуть живым. Иногда ему разрешали. Он знал: если быть послушным — холодно не будет дольше. Он был очень послушным. Иногда в нем просыпалось что-то, и он вспоминал. Имена — имя? — слова, цифры. Тогда приходила боль. И холод. Он снова решил не вспоминать. Он снова вспомнил.  — Я знал его, — хрипел он, и боль становилась ярче, сильнее, безумнее. Он выл и скреб негнущимися пальцами… Нет. Он вцеплялся в подлокотники до судорог. Он не мог скрести металл тогда и не мог выть сейчас, потому что не мог дышать, потому что перед глазами уже не было ничего кроме черноты подступающего обморока. Он качнулся и грузно свалился на пол, выбитые пальцы ударились о бетон с звонким хрустом ломающихся костей и расцветили мир вспышкой боли. Он вскрикнул и вдохнул. Воздух показался ему горячим. Он моргнул. С трудом встал, опираясь лишь на бионику и пошатываясь, поднял голову и снова упал на колени, чувствуя дрожь, чувствуя, как снова сжимает горло, сводит судорогой грудь. Этого не было здесь, когда приходил Зимний, он готов был поклясться. Он ненавидел себя за то, что Зимний действительно мог не заметить. Он ненавидел Зимнего. Он почти хотел быть Зимним. Бесчувственным Кулаком Гидры. Дестабилизированным киборгом, что мог сбежать от собственного кошмара. Потому что он — не мог. Не мог сбежать. Не мог исполнить. Не мог поверить. Может ли он доверять своему разуму? Своим глазам? Он — сумасшедший и слабый. Сломанный.  — Сон, — прохрипел он, пытаясь вдохнуть. — Это сон. Он щипал себя и заваливался на пол, теряя равновесие, он бил сломанной рукой по полу, стесывая ее в кровь, царапал шею, сжимал ее до синяков — но не мог проснуться. Не мог дышать и не мог остановиться, потому что поднимал голову и снова и снова видел это, потому что иллюзия не пропадала, потому что она была такой настоящей, такой реалистичной. Лицо Стиви в окошке криокамеры казалось таким безмятежным, казалось, он спал. Он подполз к галлюцинации вплотную, тяжело привалился к ней спиной, ощущая холод, потоки нагретого компрессорами воздуха, вибрацию и запах металла. Так реалистично. Так невозможно.  — Миссия, — шептал он, прижимаясь к криокамере затылком, но в голове была лишь звенящая пустота. — Миссия… Если это реально. Если это Стив. Если он нашел его…  — Джеймс Бьюкенен Барнс, — едва слышно проговорил он, — три-два-пять-пять-семь. Трус, лгун и ублюдок. Баки Барнс хотел умереть.  — Я готов отвечать, — отчитался он в пустоту и закрыл глаза.