Что не лечит огонь

Он тряс головой и жмурился, но это все равно не помогало. Сердце бешено частило, а мир уплывал, подергивался дымкой, вспыхивал невыносимо яркими цветами. Было почти смешно: если его положат тут, сейчас, из-за этого — кто принесет к Роджерсу содержимое поясной сумки? И он снова тряс головой и бессильно прикрывал глаза, надеясь, что сыворотка справится с детоксикацией и зная, что не справится. Безумный коктейль в его венах предназначен для солдат с приставкой «супер». Этот коктейль мог завести сердце после крио, мог поднять на ноги смертельно раненого и подарить еще несколько часов активности. Он полагал, химик, создавший этот коктейль, не думал о том, что найдется идиот, который вколет его себе будучи совершенно здоровым.  — Барнс, готов? — раздалось в наушнике.  — Да, — прохрипел он в ответ и выполз из машины. Руки тряслись. Да, что там руки — все мышцы мелко подрагивали, а в ушах шумела кровь. Миссия. Думать о миссии, помнить о миссии. Он потер лицо руками, перехватил винтовку и пошел вперед, в кои-то веки пропуская перед собой штурмовую группу. Боевики Гидры бы охренели и доложили. Эти — не знали, как предпочитает работать Зимний, и спасибо Господу за это. Он очень старался. Очень. Наверное, только поэтому никто не заметил, как он мажет от трех до пяти из десяти. Наверное, только поэтому никто не обратил внимания, что снайпер — снайпер, блядь — с чего-то решил начать стрелять очередями. Еще помогла репутация и каменная морда. Ведь если кто-то со спокойным лицом сворачивает кому-то шею — это точно, потому что так и планировалось, а не потому что руки дрожат. В целом, операция вышла своеобразная. «Пошла по пизде», — прошелестел на краю сознания Баки, и он фыркнул едва слышно, тяжело приваливаясь к стенке фургона.  — Вас не зацепило? — спросил кто-то из штурмовиков, осторожно прикасаясь к предплечью.  — Мало спал, — ответил он, не открывая глаз и стараясь не трястись слишком явно.  — Может кофе? — предложил тот же заботливый, и он чудом не сблевал ему на колени.  — Нет, — кое-как выдавил он и сбежал, едва они добрались до офиса. Пульс отдавался в висках и горле нервным, безумным ритмом. В дежурной аптечке было что-то успокоительное, понижающее давление. Он сожрал все, что нашел, горстями, тщательно разжевывая горькие таблетки прежде, чем запить, и пошел к Фьюри на отчет, искренне надеясь, что мутить перестанет. Иначе… так он миссии еще не проваливал, в общем. На краю пляшущего в ритме заходящегося сердца сознания хохотнул Баки. Он скривился и вошел в кабинет, радуясь, что кроме Фьюри там еще глава штурмовых и Хилл, а Зимнему — бывшему Зимнему для них — позволено быть молчаливым. Открывать рот было как-то страшновато. Повезло во всех смыслах: отчитались и без него, таблетки подействовали, а довольный Фьюри не стал вспоминать о запасе стимуляторов. Может, надеялся, что сдаст сам, может, думал, что все использовано — его проблемы. Он дождался последних вопросов и коротко кивнул на «свободны». Дрожь спадала, сердце успокаивалось. Душ. Тренировка. Душ. Ужин с Сэмом. Стив. Стив. Звучало, как план. Он улыбнулся и, не переодеваясь, поехал домой. Потому что это действительно звучало, как план. Его план, единственно возможный. Из одного пункта. Стив. Вода стекала по телу, то обжигая, то окатывая холодом. Последствия химии, индивидуальная реакция. Иногда он думал, что в Гидре так плохо было из-за индивидуальных реакций, индивидуального восприятия. Они создавали идеальное оружие. Они вложили в него все, что могли, а он упорно цеплялся за осколки собственного — оружие не может иметь ничего собственного — сознания, разрозненные куски того, что когда-то составляло Джеймса Бьюкенена Барнса. Сержанта. Человека. Труса. Баки обиженно хмыкнул.  — Пошел ты, — процедил он, делая напор сильнее и подставляя лицо под ледяную воду. «Я — трус, — протянул Баки с усмешкой. — А ты — ебаный псих. Ты со мной разговариваешь. Ты дергаешься на приказы. Ты забываешь даже то, что помнил».  — Пошел ты, — повторил он, выключив воду, и в тишине ванной это прозвучало невозможно громко. «Бла-бла-бла, — Баки засмеялся. — Попробуй так, раньше же получалось». Он налил себе воды и выпил. Опрокинул сумку над столом, разглядывая заполненные разноцветными жидкостями шприцы в одноразовых упаковках. Не подписанные, но он помнил каждый из них. И состав, и назначение, и очередность применения. Если Фьюри запросит в лаборатории отчет, он поймет, что это не для миссии. Он даже поймет, для чего это, скорее всего. Сутки. У него есть примерно сутки. Суток достаточно. «Ты ненормальный, — рассмеялся Баки, когда он паковал свою добычу в рюкзак. — Откуда ты знаешь, что все это не было галлюцинацией? Что все это не мерещится тебе до сих пор?»  — Пошел ты! — хрипло прошептал он, замерев и на миг задохнувшись от острой, пронизывающей боли. Нет. Нет. Нет! Это Стив. Он нашел Стива. Он смог, у него получилось. «Ты все еще помнишь их? Всех и каждого?» — спросил Баки. Он промолчал. Он очень, очень спешил. «Зола, — сказал Баки, и его передернуло от боли и отвращения. Он скомкано извинился перед парнем, которого задел плечом, и пошел дальше. — Поезд, — по спине пробежала ледяная волна. — Кресло». Он улыбнулся.  — Пошел ты? — напевно промычал он, осторожно поправляя наушники. Он надеялся, что для прохожих это выглядит, как подпевающий чему-то мужчина, а не как псих, который разговаривает сам с собой. Он надеялся. Нельзя привлекать внимание, нельзя рисковать успехом миссии. Он должен быть нормальным. Он должен казаться нормальным. Хотя бы сейчас. Баки засмеялся. «Неужели, — протянул Баки, когда его смех еще отдавался тяжелой пульсацией в висках и затылке. — Это больше не работает, да?» Он кивнул, сворачивая с оживленной улицы. Достал телефон и прижал его к уху. Проклятая доставучая шизофрения, которая — он надеялся — пропала с концами, и вот решила к нему вернуться. Жаждущая общения шизофрения. Он бы не отвечал, но воспоминания, как Баки орал в голос после хелликериера, а Зимний мог только забиваться в ближайшую нору и трясти головой, пока это безумие не заткнется, были еще слишком свежи. Он не мог сейчас позволить себе где-то отсиживаться. Не мог. Он нужен Стиву. «Стиви, — сказал Баки, и горло перехватило. — Картер, — сказал Баки, и он зарычал от ярости. — Хм», — сказал Баки тогда и замолчал, будто задумавшись. Он остановился.  — Кто такая Картер? — негромко спросил он в телефон, осторожно шагая дальше. Баки на краю сознания засмеялся снова и не ответил. Ну, хотя бы замолчал. Он пожал плечами и парой минут спустя рискнул убрать телефон в карман и ускориться. Тем более, что он почти был на месте. Картер. Звучало знакомо. Он знал это имя, знал же? Он даже вспоминал его, кажется. Недавно? Давно? Блядь. Стив. Картер. Он привычно проверил территорию, убедился в отсутствии слежки, и лишь тогда позволил себе войти в здание, прижать ладонь к криокамере, здороваясь со Стивом, разложить все принесенное на грубо сколоченном столе. Он так близок. Переключатели поддавались неохотно, но он справился с каждым из них. Совершенная память позволяла не бояться ошибок, но он все равно боялся, потому что это был Стив, потому что он всегда — каждый блядский миг своей сознательной жизни — боялся за Стива. Иногда ему казалось, что бессознательной тоже. Казалось, что даже полуубитый обнулениями Баки, даже бесчувственный Зимний боялись за него. Не помня, кто он, не зная, кто он, не зная, где он — боялись. Потому что это было сильнее любых обнулений, любого программирования, любой боли. Потому что это был Стив. Это всегда был Стив. Криокамера зашипела. Что-то щелкнуло, и он вздрогнул от этого резкого механического звука, какофонии звуков, которых он никогда раньше не слышал, потому что обычно телом в крио был он. Он сам. Он бы отдал все на свете, чтобы так было и в этот раз. Звуки превратились в монотонный гул. Надо было ждать, просто ждать — и лед отпустит Стива, а он загонит все чертовы стимуляторы в его тело, и сердце в этой груди снова застучит. И Стив снова вдохнет, снова посмотрит на него и улыбнется, потому что Стив всегда улыбается ему, потому что Стив его не бросил, кто-то сделал это с ним, кто-то схватил его и запер, заморозил. Стив не бросал его. Стив не оставался с Картер. Картер. Он сжал кулаки. По телу снова прокатилась волна злости, но на этот раз он был к ней готов. Агент Картер, Пегги Картер. Он улыбнулся, пытаясь вспомнить и, как наяву, видя это: полутемный зал, Стива, потрясающе выглядящего в своей форме, и женщину в красном. Прекрасную женщину, сильную женщину, достойную Стива женщину. А он смотрел на них и ощущал только злость. Только ярость, боль и разочарование. Она не должна была так на него смотреть. Он не должен был смотреть так на нее. Это не должно было выглядеть так… Правильно? Криокамера открылась с громким скрежетом. Он механически отстегнул и вытащил бесчувственное холодное тело, уложил его на стол, всадил в шею два первых шприца и снова безвольно опустился на пол. Почему ему было так больно? Почему он не мог смотреть на них, не хотел смотреть на них? Почему Стив смотрел на нее — так? Он поймал свисающую со стола руку, прижался лбом к ледяному все еще запястью. Стив. Стив здесь. У него все получится, и Стив улыбнется. Улыбнется ему, и они снова будут разговаривать обо всем, и он придет в себя, он станет нормальным, он сможет — ради Стива. Он вернет ему Баки Барнса, он отдаст все, что угодно для этого. Все. Первый удар сердца он почувствовал всем телом. Оставшимися стимуляторами он обкалывал Стива столь же механически, как и извлекал его из криокамеры. Отстраненно, отточенными движениями Зимнего, потому что не доверял собственным дрожащим пальцам, не доверял себе. Теперь уже можно признаться: он не верил, что справится. До последнего не верил. Но Стив был здесь, его сердце билось, а грудь вздымалась с каждым вздохом, пусть пока и неуверенно. Стив дышал. Стив был жив. Он его нашел. Он сел, вжимаясь лицом в его медленно теплеющую ладонь. «Картер», — прошептал Баки едва слышно, придушено и хрипло, словно умирая. Словно он хотел бросить его, как и Зимний, оставить одного, совсем одного. Будто бы он ему позволит. Стиву был нужен Баки. Стиву был нужен Баки? Стив и Картер. То, что больно даже вспоминать. То, что хочется забыть. Почему он стоял там? Почему он смотрел так на нее? Почему не на него? Он вздрогнул и разжал пальцы, почти падая на пол, отползая к стене, мотая головой. Это. Это было… «Никто не должен узнать», — шепнул Баки и растворился в полумраке. Грудь Стива мерно вздымалась в бесконечном растянутом движении. Вверх-вниз, вверх-вниз. Он не имел права на него смотреть. Он не имел права пачкать его этим. Ни тогда, ни сейчас. Он не имел права его ревновать. Он не имел права… Он резко выдохнул, зажимая рот руками, поднялся, опираясь о стену, на негнущихся ногах подошел к Стиву, всадил ему последний укол и ушел сразу, как дождался, когда по еще синюшной груди потекла первая волна румянца. Он не стал ждать, когда Стив улыбнется. Он не заслужил.  — Миссия завершена, — сказал он зеркалу на кухонном столе, но ни Зимний, ни Баки ему не ответили. Никто не ответил. Он достал блокнот и, выдернув из него чистый листок, написал на нем адрес фабрики. Он сделал себе кофе и выпил его. Медленно, очень маленькими глотками, скорее слизывая горечь с губ. Миссия закончилась. Он должен был просто жить? Он не умел. Он нашел адрес Сэма. Он выкурил одну сигарету — последнюю сигарету — в память о Баки и затушил окурок в остатках кофе. Он собрался и пошел туда кружным путем, разглядывая сияющие улицы и людей. Таких разных людей. Как бы он хотел просто стать одним из них. Живым. Настоящим. Как бы он хотел это вспомнить. Он постучал в дверь, и Сэм открыл, хлопнул глазами, нервно рассмеялся, а он просто стоял и смотрел на него, не говоря ни слова.  — Приятель, — сказал ему Сэм удивленно, — что ты здесь делаешь? Он молчал. Он не знал, что ответить.  — Баки… — начал Сэм, и он понял.  — Я не Баки, — сказал он. — Прости, — сказал он. — Я готов отвечать, — сказал он. Сэм смотрел хмуро и тянулся за телефоном. Все правильно. Так и должно быть. Все правильно.  — Стив здесь, — наконец сказал он и опустился на колени, двумя руками протягивая ему листок с адресом. Он не слышал вскрик Сэма. Он отключился раньше, чем агенты приехали его арестовать. Он совершенно не видел снов.