Что не лечит огонь

Джеймс Бьюкенен Барнс любил танцевать. Это был один из многих фактов о нем, что он мог назвать, не задумываясь, в любое время дня и ночи. Фактов были десятки и сотни: Баки любил вкус табака, Баки любил красивых женщин, Баки любил смотреть фильмы, Баки любил читать фантастику, Баки любил Стива Роджерса. Последний — он вслух не произносил, разумеется. Тем не менее, Баки Барнс любил танцевать, а он — он сам никогда не пробовал, но совместная жизнь со Стивом Роджерсом превратилась в трижды траханый блядский танец. Постоянный. Непрекращающийся. Стиви молчал. Стиви задавал осторожные вопросы по каким-то совершенно повседневным поводам. Например:  — Ты будешь кофе? Или:  — Шампунь тебе подходит? Или:  — Хочешь есть? Стиви не называл его «Баки». Стиви не спрашивал, что он имел в виду, когда сказал, что он не Баки. Стиви не спрашивал, почему он ушел от них с Фьюри и почему не вернулся. Стиви звал его на пробежки, и он постоянно отказывался, а Стиви продолжал постоянно звать. Каждый день. Каждый блядский день. Если бы он был Баки Барнсом, он бы взорвался и наорал. К счастью, он не был. К сожалению, он не был.  — О, прости, — сказал он Стиву в тот первый вечер. — Я не подумал. Я не хочу тебя стеснять. Я сейчас уйду.  — Нет! — быстро и эмоционально ответил Стив, шагнув к столу. — Нет, не уходи. Две спальни, помнишь? Ты мне совершенно не помешаешь, я буду рад жить не один, хорошо?  — Хорошо, — сказал он. Лучше бы он сказал: «Нет». Лучше бы он проорал это «нет» и сбежал к чертовой матери. Стив обнял его. Стив всегда его обнимал, трогал за плечи, не задумываясь, клал руку на спину, поправлял волосы. Стив был, сука, тактильный — он нашел определение в сети, когда пытался хоть как-то отвлечься — и Стива совершенно, абсолютно, никоим образом не смущало, что он не Баки. Блядь. Это повторялось. День за днем и раз за разом, и каждое утро, каждый вечер, каждый выходной день превращались в бесконечный танец, когда он шагал и изгибался, ускользая от прикосновений, стараясь не столкнуться с безалаберным на редкость Роджерсом. Иногда ему казалось, что Стив специально, но синие глаза смотрели невинно и растерянно, и он глотал проклятия снова и снова.  — Как твой день? — спрашивал Стив.  — Будешь ужинать? — спрашивал Стив.  — Я займу ванную? — спрашивал Стив.  — Хорошо, — отвечал он. Впрочем, иногда он отвечал «нет». Нечасто, потому что тогда глаза Роджерса начинали напоминать о брошенных щенятах, и сердце болезненно сжималось. Он ненавидел это ощущение. Он не мог справиться с ним. Зимний не смог тоже, даже тогда — это немного успокаивало. Но трижды траханый блядский танец.  — Спарринг? — спросил Роджерс, заглянув в кабинет. Он поднял голову от отстрелянных мишеней. Он заглянул в наивные и добрые глаза. Он зарычал. Роджерс моргнул.  — Нет, — сказал он.  — Ну, Бак, пожалуйста, — Роджерс умоляюще улыбнулся.  — Я не Баки, — сказал он почти терпеливо. Возможно, он все еще немного рычал, Роджерс пагубно влиял на самоконтроль. — Я занят, — добавил он почти спокойно. — Нет, — повторил он.  — Джеймс? — попробовал Роджерс. Он рыкнул. — Солдат? — попробовал Роджерс снова.  — Уйди? — в ответ попробовал он.  — Мы живем вместе, — сказал Роджерс серьезно. — Мне надо как-то тебя называть. «Тебя не смущало это ебаные две недели, — хотел сказать он. — Называй меня «Роджерсидинахер», — хотел сказать он. — Зови меня — любимый», — хотел сказать он, и эта мысль заставила его замереть и подобраться, прокатилась по позвоночнику ледяной волной. Никто не должен знать. Он даже не имеет на это права. Даже Баки не имел.  — Барнс, — наконец процедил он. — Барнс или Зимний будет нормально.  — Хорошо, — сказал Роджерс и радостно улыбнулся, как умел только он. Та самая чудовищная улыбка, от которой губы непроизвольно растягиваются в ответ, в глазах плывет, а в животе ебутся бабочки. — А я Стив.  — Стив, — он улыбнулся в ответ раньше, чем успел себя одернуть. Нахмурился, тяжело вздохнул, и отгородился от Роджерса мишенью, проглядывая ее на свет. Роджерс подошел ближе, он опустил мишень и осторожно разгладил бумагу пальцами, стараясь не разорвать в приступе бешенства. Безумия. Того странного, что с ним творила близость этого тупицы. — Я занят, Стив, — медленно сказал он. Роджерс улыбнулся еще шире. Блядь.  — Я подожду, Барнс, — ответил Роджерс, совершенно отвратительно прокатив «р» на языке. Так, что дыхание на миг перехватило.  — Уйди, Роджерс? — попросил он, ни на что, впрочем, не надеясь.  — Стив, — мягко поправил Роджерс и протянул к нему руку. Он не помнил, как сбежал. Так просто получилось. Он искренне надеялся, что камеру в его кабинете так и не починили, потому что даже представлять, каким акробатическим трюком он вылетал из кресла и с какой скоростью сбегал, было стыдно. Сердце стучало так, будто он пробежал марафон, отдавало в горло и виски, давило и пульсировало неясной болью, а перед глазами стояло лицо Стива: исчезнувшая в секунду улыбка, сведенные брови и потухшие глаза, когда он отдернулся от его прикосновения. Он сделал Стиву больно. Он. Опять. Он на миг прижал ладони к лицу и пошел прочь. На улицу, к черту, в никуда. Если он останется здесь, сколько времени потребуется Стиву, чтобы его найти и потребовать объяснений? Пять минут? Пятнадцать? У него не было объяснений. Не тех, что можно озвучить вслух. Не тех, что можно признать. Он просто не мог. Ему нужно было задание. Ему нужно было хоть что-то. Ему нужна была… помощь? Он помотал головой, окатил обернувшихся прохожих холодным взглядом и пошел дальше, в парк. Деревья и дорожки почти успокаивали, а кофе окончательно смирил с действительностью. Даже люди вокруг не раздражали — фоновый белый шум. Лица, улыбки, прикосновения. Это нормально для них, для людей. Он — не человек. Ему не хватало язвительных и печальных комментариев Баки. Ему не хватало холодной логики Зимнего. «Я обидел Стива», — написал он Сэму, поглаживая металлическим пальцем рельефный картон стакана. «Все живы, приятель?» — ответил Сэм минутой спустя. «Да, — набрал он, на всякий случай поразмыслив над вопросом. Нет, он никого не убивал. Он бы запомнил, наверное. — Я ушел, — дописал он. — Я не сорвался», — уточнил он, испытывая от этого совершенно нелогичное чувство, похожее на удовольствие. Гордость? «Тогда просто извинись», — написал Сэм почти моментально. «Как?» — спросил он. Сэм в ответ прислал несколько плачущих желтых смайликов. Почему-то с широкой улыбкой. «Почему они улыбаются?» — спросил он, нахмурившись. «Ты меня убиваешь, приятель, — написал Сэм. — Это фигура речи, если что. Приготовь ему ужин и скажи: «Прости меня». Что-то вроде этого». «Ужин — обязательно?» — спросил он. Сэм снова прислал те же смайлики. «Нет, — написал Сэм. — Просто скажи, что ты сожалеешь, — написал Сэм. — И объясни, что было не так, если можешь», — написал Сэм. Он не ответил. Он не мог объяснить. Он думал об этом, пока не стемнело, вертя в руках давно опустевший стакан, на котором сбоку почему-то было написано «Баки». Он сам не знал, почему назвал девушке на кассе это имя. Она спросила так внезапно. Он просто был не готов. Он просто думал о Баки Барнсе в тот момент. О том, что обещал себе стать им для Стива. Тогда было легко обещать. Тогда Баки еще был. Что он должен делать теперь?  — Барнс, — выдохнул Стив, когда он вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. — Господи! Стив сделал несколько больших шагов, но остановился в полуметре, замер, прикусив губу, сведя брови в страдальческой гримасе и комкая ткань собственных штанов. Замер, внимательно вглядываясь, но не пытаясь прикоснуться.  — Стив, — ответил он и попытался улыбнуться. — Я сожалею?  — Ты сожалеешь? — повторил Стив с той же вопросительной интонацией, что непроизвольно получилась у него.  — Да, — сказал он. — Я сожалею. Я не должен был, — он замолчал, медленно вдохнул, досчитал до пяти и выдохнул. — Так. Я не должен был — так. Стив кивнул. Стив улыбнулся. Стив помотал головой.  — Я думал, ты не придешь, — негромко произнес Стив и улыбнулся снова. — Я рад, что ты дома, Барнс, — сказал Стив куда увереннее. — Будешь ужинать?  — Хорошо, — привычно ответил он и мысленно застонал. Трижды траханый блядский танец. Почему ему не пришло в голову, что можно было просто не возвращаться? Зачем он послушал Сэма? Стив накрывал на стол, торопливо и улыбаясь, и в этом было что-то настолько знакомое, что он улыбнулся, заняв один из высоких табуретов и наблюдая, как Стив двигается. Угловато, размашисто, чудом не сбивая тарелки и чашки. Приборы звякали, шипело рагу на плите, Стив шуршал салфетками и натыкался на углы, негромко ругался сквозь зубы — и эти звуки складывались в музыку, в замысловатую мелодию, откликающуюся где-то глубоко внутри. Он почти слышал настоящую музыку. Что-то медленное и джазовое, женский вокал, хрипловатый голос. Запахи: воск, прогорклое масло, табак, бензин и отдаленная речная свежесть. А еще въевшийся в ту квартиру, казалось, навсегда — запах лекарств. Стиви тогда не задевал мебель, но обжигался и шипел, а приборы звякали вот точно также, когда он выкладывал их на стол, и шагал он так же, туда-обратно, будто в танце, сам не понимая, что танцует. Стиви шагал, а он любовался, пока не слышал:  — Ты заснул, что ли? Есть будешь?  — Устал, Стив. Конечно, буду, — всегда отвечал он на его насмешливое возмущение. Ответил и сейчас. И замер, сталкиваясь с Роджерсом взглядами — он знал — одинаково растерянными. Стив моргнул, он облизал губы и подтянул к себе тарелку, набивая рот и старательно глядя в стол. Это был хороший повод молчать. Очень хороший повод.  — Барнс, — медленно начал Стив, и он промычал что-то в ответ, тщательно пережевывая. — Ты ведь… — Стив замолчал, сделал большой глоток сока из высокого запотевшего стакана. Он почти зачарованно смотрел, как дергается кадык, прежде чем торопливо опустить глаза снова. — Ты помнишь?  — Не все, — соврал он. Он и правда предпочел бы не помнить.  — Но часть — да? — Стив ковырялся в тарелке, а его взгляд опять почти физически обжигал. Он кивнул, Стив медленно втянул в себя воздух. — Почему ты сказал, что ты не Баки?  — Я не Баки, — просто повторил он в который уже раз и вздохнул тоже. Он не знал, как объяснить. Он боялся объяснять. — Баки… нет, — пробормотал он неуверенно.  — Нет? — повторил Стив, и он опять кивнул. — А в Ваканде Баки был? — он дернул плечом, Стив осторожно положил нож на тарелку и протянул руку, но оставил ее лежать на столе, не касаясь его запястья. — Ты не хочешь говорить об этом?  — Не хочу, — сказал он, и Стив наконец замолчал. Он не мог ему ответить. Он же правда не мог. Он просто хотел, чтобы Стив улыбался.  — Я сожалею? — повторил он, когда они покончили с ужином, и ответная улыбка Стива показалась ему ненастоящей.  — Все хорошо, Барнс, — ответил Стив. — Тебе не за что извиняться. Лжец. Ничего не было хорошо. Шум воды за стенкой перекрывал шум машин за окном, а мечущиеся по потолку тени снова и снова складывались в серьезное лицо Стива, в напряженную почти фигуру с серебристым кейсом в руке. Стив уходил, Стив натянуто улыбался, Стив просил не делать глупостей. А он делал, он сделал. Стив ушел и не вернулся, а он умудрился умереть и найти его. Баки умудрился умереть, а он умудрился найти Стива. Зачем? Наверное, от игры света и теней защипало глаза. Он зажмурился, прислушиваясь к льющейся воде, к изменениям звука, которые почти рисовали в его сознании каждое движение Стива под душем. Он мог видеть, как тот поворачивается, запрокидывает голову, подставляя под струи лицо. Мог слышать, как Стив отфыркивается от воды, как поднимает руку и широкой ладонью стирает с глаз капли. Он хотел быть там — вот в чем проблема. Он хотел смотреть, прикасаться к нему, стирать эти капли пальцами, снимать губами. Баки умел с этим жить, а он — он сходил с ума от каждой улыбки, каждого прикосновения, каждого взгляда, и Зимний не помогал, потому что Зимний был бессилен перед Стивом, перед тем вихрем чувств, что Стиви вызывал одним своим присутствием.  — Ты вытащил меня из реки, — спросил Стив не у него тогда, давно. — Зачем?  — Я не знаю, — ответил не он. Он знал. Они знали. И он, и Баки, и Зимний. Они надеялись, что никогда не узнает Стив, потому что никто не должен знать.  — Ты спишь? — Стив стоял в дверях, он слышал, как слышал, когда выключилась вода, как слышал его шаги.  — Еще нет, Стив, — он не открывал глаз. Стив не одевался. Он не слышал, как Стив одевался. Он не мог на него смотреть. Он едва заставлял себя не смотреть. Зачем он вернулся сюда? Зачем он согласился остаться?  — Ты не сходишь завтра с нами на пробежку? — спросил Стив, и в его голосе было что-то неуверенное, болезненное, до жути хрупкое. «Нет, — собирался сказать он. — Ни за что. Я не могу. Я не хочу. Я ненавижу каждую минуту этого. Я схожу с ума». Сердце билось медленно, но неровно. Все еще щипало глаза. Он сам не знал, почему согласился.