Что не лечит огонь

Он не хотел, чтобы Стив знал, но проклятое тело жило своей жизнью, или Баки с Зимним ушли не до конца. Он не знал, он был не уверен. Ему было безразлично — особенно теперь. Стив не должен был знать о его кошмарах. Стив не должен был знать о его безумии. Стив не должен был знать о его любви. Теперь в силах оставался лишь последний пункт. Оказывается, он кричал. Во сне кричал, потерявшись в крови и боли, корчась и скуля на Кресле и операционных столах, он кричал и плакал, и Стив, разумеется, услышал, и Стив, разумеется, пришел. И, к сожалению, даже добудился, чудом не получив нож в горло. Вдвойне к сожалению: Стив не смог — не захотел — оставить его одного ни в постели, ни в ванной. Втройне: придерживал волосы, пока его выворачивало, и от этого было стыдно. Стив обнимал его, а он не мог вывернуться, не мог заставить себя оттолкнуть, потому что в кольце таких знакомых — таких чужих — рук дрожь утихала, а зубы переставали выбивать замысловатую дробь. Со Стивом было тепло. Со Стивом было безопасно. Когда он уговорил Стива уйти досыпать, он действительно боялся, что придет к нему во сне. Боялся, что отчаянная жажда близости приведет его прямо туда: в чужую постель, на казнь. Обнуление казалось предпочтительнее. Видит Бог, лучше бы он пришел в постель Стива. Потому что страх оказался сильнее желания. Потому что он, и правда, в полудреме перебрался досыпать в другое место. В блядскую ванну. Потому что именно там и именно Стив нашел его с утра. Потому что сквозь сон он сказал ему правду — сказал, что там не видит снов. Потому что он окончательно проснулся от того, что Стив гладил его по голове, болезненно улыбаясь. И от этого тошнило едва ли не сильнее, чем от кошмаров.  — Будешь завтракать? — негромко спросил Стив, не убирая руки. Он дернул плечом, не без труда усаживаясь в ванне.  — Наверное, — сказал он хрипло и откашлялся. — Не знаю. Стив кивнул и вышел, позволяя ему привести себя в порядок, отмыться и вычистить зубы. К сожалению, он не мог отмыть и вычистить собственные мозги. К сожалению. Он отказался от завтрака и взболтал себе протеин (Стив печально вздохнул). После двух стаканов телу стало лучше. Он чувствовал себя таким же разбитым, он чувствовал себя совершенно готовым к работе. Не противоречило. И противоречило одновременно. Оружие не может — не должно — морально страдать. Только орально. Так шутил кто-то из кураторов, и он криво ухмыльнулся вспомнившейся шутке, покачал головой на вопросительный взгляд Стива. Не те объяснения, что он готов давать. Не тот рассказ, что ему стоит слышать. Тем более, что шутка оставалась только шуткой, кто б из живых рискнул засунуть Зимнему Солдату что-то в рот и понадеяться извлечь это неповрежденным? Представив возможный результат, он ухмыльнулся шире. Сэм радостно и многословно поздоровался с ними в парке, он коротко кивнул в ответ и побежал, не дожидаясь, пока они с Роджерсом наговорятся. Пустые слова, так много пустых слов. Глупо, неэффективно, бессмысленно. Люди тратили кучу времени на условности, танцы вокруг чего-то. Он подозревал, что это доставляет им удовольствие. Он не знал точно. Ему не доставляло. Месяц назад — два месяца? — он хотел умереть, чтобы жил Баки. На этой самой дорожке. Он помнил даже урну, в которую тогда улетел полный стакан с его именем, помнил расчетный угол и силу удара. Помнил точное время, свою позицию и расположение всех, кто был вокруг. Он мог разложить тот момент в деталях, мог назвать от трех до пяти способов нейтрализации каждого человека — цели? — мог обозначить пять путей отхода. «Семь, — поправил он себя, корректируя отчет. — Семь». Он мог сейчас, и он мог тогда. Он не мог лишь выкинуть себя. Теперь и не хотел. Джеймс Бьюкенен Барнс. Баки Барнс. Родился. Жил. Умер? Роджерс попытался хлопнуть по плечу, обгоняя, он ускорился и уклонился от удара. Сэм кричал что-то сзади, он фильтровал звук, как несущественные помехи. Маленький сломанный Баки Барнс. Большой и страшный дестабилизированный Зимний. Факт из разряда «полезно знать»: ни один из обитателей этого тела не пережил нежного внимания Стива Роджерса. Он хотел быть исключением. Он хотел?  — Стой! — крикнули Сэм и Стив в один голос.  — Барнс, остановись! — добавил Стив.  — Приятель, стой! — повторил Сэм. Он даже не замедлился и выжал из измученного тела еще один круг, прежде чем замереть рядом с ними и упереться в колени, восстанавливая дыхание. По-хорошему, надо было сдаться техникам: даже на пределе скорости он не должен так уставать, не должен ощущать эту усталость. Ему нужен осмотр. Его надо починить. Он вспомнил, что техников больше не будет, и улыбнулся.  — Кофе, приятель? — спросил он у Сэма, отдышавшись, тот кивнул, утирая со лба блестящие капли пота.  — Какой кофе? — Стив недоуменно наморщил лоб. — Мы же не пьем кофе после пробежек.  — Ты не пьешь, — ровно откликнулся он и лениво побрел в сторону ближайшего кафе, выбрав не самый эффективный, но самый солнечный маршрут. Он знал, что они — они оба — идут следом. Он не оборачивался.  — Эспрессо, — сказал он официантке, не открывая меню, — двойной. И стакан воды.  — Приятель, я когда-нибудь помогу тебе распробовать более вкусные варианты? — Сэм засмеялся, когда они закончили с заказом, и он скупо улыбнулся в ответ.  — Смесь для кормления номер три, — сказал он. — Или номер четыре.  — Я не… — взгляд Сэма стал серьезнее, внимательнее, острее. Он бы сказал: «смена режимов». Он знал, что режимы здесь ни при чем.  — Солдата кормили жидкими смесями, — пояснил он, пожав плечами и глядя вдаль, мимо Сэма и Стива, туда, где на траве лежали люди, бегали собаки. Туда, откуда доносился смех и обрывки слов. — Кофе с молоком и сиропами напоминает некоторые из них по вкусу. Хотя с точки зрения калорийности рациона, он предпочтительнее.  — Но тебе не нравится? — Сэм больше не улыбался, только сидел подчеркнуто расслабленно. Он знал эту позу, она говорила: «я не опасен». Она говорила: «я не нападу». Почему-то он не хотел объяснять Сэму, что без крыльев и костюма Зимний даже не воспринимает его, как угрозу. Один удар. Напряженный Стив рядом был опаснее.  — Семьдесят лет, Сэм, — он улыбнулся и заглянул Сэму в глаза. — Семьдесят лет всевозможных вариаций этой дряни. На молочное меня не тянет, — он улыбнулся шире. — Полагаю, косметологов, массажистов и стоматологов я тоже не оценю.  — Что они с тобой… — начал Стив, и он резко мотнул головой, почти отнимая у официантки свой заказ.  — Какая разница? — спросил он, когда она ушла. — Какая, к черту, разница, Стив? Роджерс открыл рот, чтобы возразить, но Сэм положил ладонь ему на плечо, и рот со вздохом закрылся. Только выражение глаз осталось столь же страдальческим и тяжелым. В мире обидели щеночка, кому-то не купили конфету или с кем-то обошлись несправедливо — Роджерс осуждает. Спешите видеть. Впрочем, Стив прогрессировал. Тогда, с Баки, в Бруклине — он бы уже бежал высказывать свое негодование и бить лица. Теперь только неодобрительно смотрел.  — Ты действительно не хочешь говорить об этом, не так ли, Баки? — спросил Сэм, и он кивнул с рассеянной улыбкой, потерявшись в воспоминаниях. — Почему?  — Твоя следующая реплика — предложение терапии? — ответил он вопросом на вопрос. — Если да, мне нужно время, чтобы придумать достойный ответ. Сэм засмеялся и сделал жадный глоток своей отвратительно сладкой и молочной гадости.  — Без терапии, приятель, — Сэм поднял ладони в жесте примирения. — Мне просто кажется, что тебе стоило бы поговорить с кем-то об этом. Обсудить, я не знаю. Поделиться.  — Блядь, Сэм, — он рассмеялся тоже, покачал головой, продолжая игнорировать обиженный и осуждающий взгляд Роджерса («Стива, — кричало что-то внутри. — Стива»). — Ты ведь умный, приятель. Ты понимаешь, что я могу рассказать. Нахрена кому-то лишние кошмары?  — Не выражайся, — процедил Роджерс, и он вскинул бровь.  — Хэй, Стив, ты точно тот самый Стив Роджерс? Бруклин и нацисты? Армия? Стив покраснел. Сэм окинул его удивленным взглядом и совсем громко и искренне расхохотался. Он подмигнул Сэму и усмехнулся в почти опустевшую чашку. В целом, он готов был признать: бег по утрам некоторой доли своей прелести не потерял. Что-то даже приобрел, главное, не смотреть на Стива. Не смотреть на Стива. Это тяжело, между прочим, не смотреть на Стива.  — Баки, — сказал Стив наконец, когда Сэм отсмеялся. — Сэм назвал тебя Баки, я слышал. Он пожал плечами, на миг задумавшись. Забавно, он не обратил внимания. От Сэма это почему-то воспринималось… нормально? По-другому? Иначе?  — Может быть, — задумчиво откликнулся он.  — Мне тоже можно тебя так называть?  — Нет, — быстро ответил он и заставил себя разжать едва не раздавившие чашку пальцы. — Нет, Стив.  — Баки, — позвал Сэм. — Приятель, — добавил Сэм почти ласково, когда он вздрогнул. — Можешь объяснить почему? Он не мог. Не мог объяснить. Подлокотник кресла жалобно хрупнул под пальцами бионики. «Потому что ты не Стив, — хотел сказать он. — Потому что я схожу с ума, — хотел сказать он. — Потому что я хочу больше», — хотел сказать он.  — Потому что ты его не знал, — медленно проговорил он, с трудом удерживая тревожное спокойствие. Пальцы подрагивали, пересыхало горло. — Ты называешь так меня.  — Бак… — прошептал Стив потерянно.  — Сдох, — зло откликнулся он и рывком поднялся. — Сдох твой драгоценный Баки. Когда он уходил, они оба молчали. Стив смотрел в стол и сжимал кулаки, а ему почему-то даже не было стыдно, не было больно за эту причиненную боль. Хотелось бить, еще и еще. Хотелось сделать Стиву еще больнее, заставить понять, почувствовать… он не знал — что. Иногда он сам себя не понимал. На одной из дорожек в него врезалась смеющаяся девушка, он поймал ее за плечи и удержал от падения. Улыбнулся в ответ на извинения, вежливо отказался от предложенной компенсации в виде кофе из Старбакса и купил его сам, на двоих. На кассе он опять назвался «Баки». Спрашивать ее номер он не стал. Баки бы спросил, а он не стал. Баки мог просто быть рядом со Стивом, болеть им и молчать, молчать, молчать, а он не мог, что-то обрывалось и умирало каждый раз, каждый блядский раз, когда он оказывался слишком близко. Без Стива в квартире было пусто и слишком просторно. Он прижимался к столешнице и обходил стулья в привычном танце, почти забывая, что Стива нет — опять нет — почти не осознавая, что делает. Почти столетие сумасшествия. Ладно, не столетие. Можно не считать крио, можно не считать Зимнего, можно не считать Ваканду, когда он толком не помнил самого себя, не помнил о Стиве то, что нельзя было вспоминать. То, почему он не забыл Стива. Никто не должен был знать, и никто не знал. Это их и спасло. Смешно. Он помнил Золу. Слабо, урывками, и это не была проблема с памятью — просто бесконечная лихорадка и состояние, в котором его держали. Он тогда словно плавал в темной воде, изредка оказываясь на поверхности и открывая глаза, чтобы увидеть момент, услышать несколько слов и отключиться снова. Это не было похоже на расконсервацию Зимнего, его обучение, его наказания — там была боль и потери сознания, но там они были последовательны, объяснимы. Во времени, когда над ним работал Зола и его люди, не было ничего объяснимого. Они обнуляли аккуратнее, чем позже в Кресле. Они стирали его шаг за шагом, факт за фактом, стирая из памяти ассоциативные цепочки, проговаривая факты и эмоции. Они говорили, он вспоминал, потом приходила тьма, а потом — он больше не мог вспомнить. Они не смогли стереть любовь к Стиву. Они не говорили о ней. Они не думали, что сержант Джеймс Бьюкенен Барнс из таких. Никто не думал, никто не знал. Кроме него самого. Ему оставили так мало, но этого хватило. В Ваканде снимали триггеры, а он не знал, как сказать им, что главный триггер — это Стив. Что они никогда не смогут снять его, потому что Стив — цель и смысл, Стив — все, что у него есть. Потому что без Стива его не существует. Он никогда не думал, что может хотеть существовать без Стива. Он никогда не думал, что сможет хотеть.  — Пить, — умолял он безымянных палачей.  — Оружие не должно говорить без приказа, — отвечали ему. Его выворачивало после изматывающих тренировок, он дрожал и трясся, дергало каждую мышцу, включая те, о существовании которых в своем теле он даже не догадывался. Его наказывали и за это, потому что оружию не может быть больно, не может быть плохо. Он научился сдерживать дурноту и дрожь. Он научился не просить. Они отучили его от всех непроизвольных физиологических реакций. Кнут и пряник. Тяжелый неизбежный кнут и сладкий пряник. Когда он в первый раз упал без сознания после вдвое более долгой тренировки — они организовали техобслуживание и накормили его, после того как привели в норму. Он запомнил. Он научился. Он стал их оружием. У него появились правила и протоколы. По его использованию появились инструкции: ему читали их в процессе программирования, и он запомнил каждое блядское слово. Он стал Кулаком Гидры, стал совершенным солдатом, прошел через боль, кровь и тьму. И когда они признали его — он начал их убивать. И никто его не остановил. Потому что:  — Их ошибка. Потому что:  — С оружием надо просто уметь обращаться. Потому что:  — Вы ищете разум там, где его нет. Вытяни руку, Солдат, — он вытягивал. — Подойди к ванне, — он подходил. — Разведи пальцы, — он разводил. — Вычерпай из ванной всю воду. Он вычерпывал, не сводя пальцев, потому что это было условием задания. Куратор смеялся и трепал его по голове.  — Достаточно, — говорил куратор, и он замирал вместе с этим словом. — Вольно, — говорил куратор, и он выпрямлялся, заводя руки за спину. — Он идеален, — говорил куратор. — Просто обходитесь без логических ошибок в работе с ним. Он устраняет не человека, он устраняет ошибку, вы понимаете? Все соглашались, потому что он был идеален. Палачи боялись его. Он не чувствовал ничего, кроме боли, и даже не знал, что это боль. Пока не встретил Стива.  — Я знал его, — прошептал он себе под нос, уткнувшись лицом в собственные ладони, и щеку обожгло призраком боли, а по телу прокатилась волна душной паники, отчаяния, на которое не имело права оружие, которым он тогда был. Которым он тогда перестал быть. Которым он снова стал ради Стива. Он медленно сжал бионику в кулак, разглядывая блики света на темном металле. Все еще идеальный солдат, надо признать. Все еще совершенная машина убийств, нуждающаяся в задании, в цели, в миссии. Он не хотел миссий. Он просто хотел жить. Стив был. Стив был в безопасности, на свободе, в порядке. Задание завершено, нет иных заданий, нет никакого смысла — только чистый лист. Нет ни Зимнего, ни Баки, нет ни Гидры, ни Ваканды. Есть он. Есть странная служба, на которую он зачем-то согласился. Есть Сэм и пробежки по утрам, черный кофе и непривычная еда, у которой слишком выраженный вкус. Есть кино и музыка, женщины в непристойной одежде, полуголые мужчины, обнимающие мужчин и плачущие прилюдно. Есть одежда из мягкой, льнущей к телу ткани, всегда горячая вода в душе и сводящие с ума запахи, сотни и тысячи запахов, цветов, вкусов, составляющих в конечном итоге мир, к которому не принадлежал ни Зимний, ни Баки Барнс. Который принадлежит ему. Дверь оглушительно громко хлопнула за его спиной.