Что не лечит огонь

Конечно же, он увидел. Конечно же, в его снах был Стив, были оставшиеся безымянными мужчины, и он кусал губы, глотая стоны, он погружал пальцы в их светлые пряди, тянул и зарывался, откидывал голову, прижимаясь к холодному кирпичу стен, а потом накатывало невыносимо острое наслаждение, и он не выдерживал, он смотрел вниз, и там был Стив, это Стив улыбался, слизывая свою слюну и его сперму с губ, это Стив сжимал ладонь на его бедре, это Стив поднимался, пошатываясь и шипел, потирая колени.  — А ты красавчик, — говорил Стив и терся щекой о его рубашку. — Найди меня, если захочешь еще. И он кивал, как зачарованный, и это повторялось и повторялось, пока он вдруг не оказался на холодной кухне, где пахло прогорклым маслом, свечным воском и лекарствами, и Стив сидел напротив него, печально глядя в полупустую тарелку.  — Я… — говорил он и замолкал не в силах подобрать слова. Что — я? «Я найду денег»? «Я куплю еды»? «Я спасу тебя»? «Я люблю тебя»? «Я хочу тебя»?  — Завтра день зарплаты, — говорил Стив, не дожидаясь, когда он решится. — Устроим пир. Только никаких танцев, я тебя умоляю. Он и тогда так говорил, на самом деле, но то, что было дальше — этого никогда не было, потому что потом в его сне, его мечте, его кошмаре, Стив соскальзывал со стула и подходил к нему, опускаясь на пол между его разведенных ног, Стив облизывал губы и скользил пальцами по швам брюк.  — Стиви… — шептал он.  — Ты же хочешь, — отвечал Стив. И он снова оказывался у стены, и все повторялось, опять и опять. Когда он проснулся, постель была совершенно мокрой. Еще — мокрой была подушка, а глаза болели, словно в них насыпали песка. Он отвратителен. Он грязный и мерзкий, и это в нем еще до Гидры, до Золы. Он не был хорош и в Бруклине, Баки Барнс не был тем человеком, про которого написано в учебниках, про которого рассказывают на выставках. Баки Барнс покупал шлюх, отдавая на них добрую половину невеликого заработка, и напивался, чтобы не наброситься на лучшего друга. Баки Барнс таскал Стива Роджерса — еще не Капитана Америка — на двойные свидания, потому что только так он мог повести его на свидание. Баки Барнс целовал дамочек и задирал им юбки, чтобы никто не захотел за него замуж, потому что Баки Барнс не хотел жениться. Потому что Баки Барнс был влюблен, был одержим только одним человеком, одним мужчиной, который заслуживал нормальной жизни. Жизни, которую Баки Барнс же у него и украл. Жизни, которую Баки Барнс не смог ему простить. В душе он уселся прямо на плитку, позволяя воде стекать по телу и стараясь не думать, но не в силах не вспоминать войну. Стива и Картер, свою боль и свою ревность. Виски, что он пил, как воду, и острое, болезненное возбуждение, когда Стив оказывался рядом. Господи, как же он его хотел тогда — сильнее чем в Бруклине. Как же тянуло, и как же он боялся. Вдвойне боялся, что получится, что Стив не даст в морду и не пошлет, потому что тогда все бы сломалось. Потому что, блядский Боже, он держался столько лет, чтобы у Стива был шанс. Столько лет. И Стив получил свой шанс — пусть и не благодаря, а вопреки — а он действительно был готов разрушить все это своими руками. Как же ему повезло, что он упал с того поезда, как же Стиву повезло. Он закрыл глаза и запрокинул голову. Теплая вода помогала. Не сильно, но достаточно, чтобы прийти в себя. У него никогда не было проблем с тем, что он предпочитал мужчин — он их не предпочитал. Он предпочитал Роджерса. Только Роджерса, всегда Роджерса. И вот это — была проблема.  — До самого конца, — хрипло прошептал он и тяжело поднялся. Миссия. Ужин. Спать. И так еще много-много дней, пока на одной из миссий он не наткнется на что-то, способное его убить, и этот бесконечный круговорот не закончится. Даже не так. Утро, пробежка, миссия или работа в Щите, ужин и спать. И никакого Роджерса. Блядь, никакого проклятого Стива Роджерса. В день, когда он увидел старика на скамейке, в нем что-то сломалось, окончательно и безвозвратно. Что-то, что составляло саму суть Баки Барнса, что-то, до чего не смогли добраться ни Зола, ни Советы, ни Гидра, но что небрежно распылил человек с щитом самим фактом своего существования. Потому что он вдруг понял: это может случится. Стив может просто уйти. Не к нему. От него. Стив имеет полное право уйти, а все слова про «до конца» — это просто слова. И надпись «the end» — вот же она. За каждым поворотом, за каждой следующей секундой, за каждым словом, каждой улыбкой, каждым прикосновением и каждым поцелуем, что Роджерс дарит не ему. И пусть там, на скамейке был не Стив, но это мог быть он. Мог. Стив имеет право уйти. Он не имеет права молить его остаться. Он не имеет права даже плакать по нему. Плакать можно было по мертвецу, по Капитану Америка, утопившему вместе с собой Валькирию в Северном-Ледовитом. Тогда — если бы он был не у Гидры, если бы он был жив и среди своих — он мог бы страдать, и его бы жалели, и говорили, что Стив Роджерс, его друг, был героем. Что он заслуживает самой светлой памяти, что его горе разделяет весь мир. Тогда, да. Но если Стив выбрал Пегги, Шерон, любую другую из женщин, то он ведь жив. Он ведь счастлив. Он даже может остаться его другом. До самого конца. По такому Стиву нельзя плакать, за него надо радоваться, надо быть счастливым тоже, но, Боже, он не мог. Он верил, так верил, что сможет, он искал женщин, что смогут его разглядеть, он бежал от него и своей болезненной зависимости во время войны, он ревновал, ненавидел, но отчаянно надеялся, что у них с Картер все сложится. Он просто не собирался доживать до их свадьбы. Он сглотнул и замер уже в парке, посреди дорожки, внезапно осознав, что Стив может быть здесь, но Сэм бежал навстречу один и выглядел слишком расслабленным и спокойным. Наверное, у него все было на лице написано, потому что первым делом Сэм уверил его в том, что Стива здесь нет и не планируется, и лишь потом вежливо поинтересовался делами. Он привычно откликнулся, что все хорошо, Сэм привычно улыбнулся и после пары километров неспешным бегом предложил кофе и завтрак. Разумеется, он согласился. Разумеется, никакого Роджерса там не было. Сэм не обманул. Сэм не возвращался к их вчерашнему разговору, и он был искренне ему за это благодарен. Сэм называл его Баки через предложение, и вот это было по-настоящему странно, но он не решился спрашивать, он и заметил-то не сразу, откровенно говоря. Сэм предложил подбросить в Щит, и он согласился, припомнив, что в шкафчике есть пара смен одежды, а на операцию — все равно в экипировке. И вот в Щите Роджерс был. И он смог просто пройти мимо, смог не посмотреть и не обернуться, смог даже улыбнуться Сэму и хлопнуть его по плечу, прежде чем скрыться за дверью своего кабинета и тяжело привалиться к этой двери изнутри, зажмурившись и тяжело дыша. Стив Роджерс и Баки Барнс — лучшие друзья. В школе и на поле битвы, навсегда, до самого конца. Конец не должен был быть таким. Господи, как же он облажался. Он уже давно — никогда — не надевал экипировку Зимнего с таким удовольствием, не испытывал такого наслаждения, закрепляя маску и очки. Он почти надеялся, что Стив увидит его. Надеялся, что Стив вспомнит, как он стрелял во Фьюри, в Романофф, как он дрался с ним. Надеялся, что Стив вспомнит, что он убийца. Вспомнит — и никогда больше не захочет его видеть. Все. Конец. Хватит. Пожалуйста, хватит. Хотелось плакать. Он был достаточно мужчиной, чтобы это осталось только желанием. Он был достаточно снайпером, чтобы выровнять дыхание и сердечный ритм. Он был достаточно оружием, чтобы сконцентрироваться только на миссии. Он был слишком человеком, чтобы не вздрогнуть, увидев рядом с группой поддержки и Сэмом Капитана Америка со щитом. Он смог не убежать и, наверное, мог гордиться собой за это.  — Нам не нужна помощь, — сказал он, не снимая очков и не глядя на него.  — Тогда Стив пойдет вместо меня, — Сэм развел руками. Он вздохнул.  — Вперед не лезть, план миссии у командира поддержки. Поехали, девочки, — привычно закончил он. Все улыбнулись. Роджерс фыркнул. Он проигнорировал это и пошел в джет, стараясь не вслушиваться в чужие шаги, стараясь не слышать шагов Стива. Сложно, больно, но это он тоже смог, как смог не открывать глаз во время полета, как смог занять позицию и взглянуть на четкий и понятный мир в перекрестье прицела. Миссия началась, и сердце наконец забилось ровно и спокойно. Миссия, разумеется, пошла по пизде, потому что этот блядский сопляк никогда не умел следовать плану. Он матерился себе под нос, он матерился в коммуникатор, он бросил снайперку в импровизированном гнезде, он отобрал AUG у трясущегося мальчишки из огневой поддержки, он пробил к чертовой матери пару стен и расстрелял нахрен всех, кто был на первом уровне, нисколько не заботясь о пожеланиях Фьюри, только ради того, чтобы самому швырнуть Роджерса в ближайшую стену, добавить кулаком в покоцанную уже морду и заорать, не сдерживаясь, блядь, заорать, потому что этот блядский сопляк, поверивший в собственную неуязвимость, выводил его из себя сейчас, как и почти сотню лет назад.  — Сука! — закончил он почти спокойно. — Блядь! — добавил он, заметив, как Стиви набрал в грудь воздуха и приоткрыл рот. — Просто молчи, блядь! Просто молчи! — процедил он, наклонился, подобрал запыленный щит и небрежно швырнул его в нужную сторону. Стив поймал. Он хмуро понаблюдал, как Сэм передает штурмовикам кейсы с образцами, и скомандовал возвращение на базу. Стив встрепенулся, он напрягся, но заставил себя медленно выдохнуть, не без труда расслабляя плечи.  — Операция завершена, — медленно повторил он уже не в микрофон. — Возражения, Капитан?  — Мы должны осмотреть здесь все, — Стив упрямо поджал губы. Он сдавленно зашипел.  — Операция. Завершена, — четко и раздельно повторил он снова. — Фу! — добавил он. — Домой! — добавил он, немного подумав, и постарался побороть желание повторить это еще на паре языков. Стив неодобрительно нахмурился, но Сэм увел его раньше, чем тот успел начать возмущаться и командовать. Он задумчиво оглядел помещение в последний раз и улыбнулся. Адреналин еще гулял в крови, заставлял сердце стучать чаще. Заставлял совершать безумства. Он просто не мог удержаться. Он и не хотел. Заминировать все, как следует, заняло у них с подрывником ровно десять минут и двадцать восемь секунд, еще через пять он стоял на закрывающемся трапе отрывающегося от земли джета и смотрел, как внизу огненными лепестками раскрывается невозможно прекрасный цветок. Зачем осматривать то, что можно просто уничтожить? Роджерс осуждающе молчал. Он уселся в углу и скрестил руки на груди, не торопясь передавать AUG хозяину и почти наслаждаясь холодной тяжестью на коленях. Оружие, просто менее совершенное, чем он. Менее смертельное, но тоже оружие. Он любил оружие, он любил им быть. Когда он был оружием, когда оружие было в его руках — эти руки не дрожали. Он очень не любил быть человеком.  — Бак, приятель, какие планы на вечер? — спросил Сэм. Он пожал плечами и все-таки отдал винтовку временно безоружному штурмовику.  — Хочешь перекусить? — спросил он в ответ.  — Если ты можешь, — Сэм засмеялся, скинул с плеч сложенные крылья, легко опустился рядом.  — Надо проверить мое расписание, — он улыбнулся и лишь потом осознал, что этого не заметно из-под маски. Маска. Очки. Зимний. Он медленно стянул их с себя, боковым зрением заметив, как вздрогнул Стив. Сэм ответил улыбкой на его улыбку, и он закрыл глаза, позволяя себе провалиться в полудрему на время пути. Это чем-то напоминало миссии Гидры, когда он мог просто сидеть без движения, исполнять и снова сидеть, наслаждаясь не крио, но просто отдыхом. Чего-то простого тогда было так мало в его жизни. Так невозможно желанно. Мечты сбылись, а счастливым он себя не чувствовал совершенно. Стив ворвался к нему в кабинет уже после приземления, отчета и душа. Это было настолько ожидаемо, что он даже не удивился, даже не разозлился. Наверное, он просто устал. Наверное, он просто не мог смотреть на него и не вспоминать собственные сны, не ощущать себя — опять и снова — сломанным, разобранным на части, распыленным в пространстве. Не из-за Таноса, не из-за Гидры. Из-за него. Только из-за Стива. Всегда из-за Стива.  — Какого хрена, Бак? — начал Стив, а ему было все равно. Так волшебно все равно, из-за чего он пришел, о чем хотел поговорить, зачем хотел поговорить. Он смотрел — и снова распадался на атомы под этим негодующим взглядом, он смотрел — и проклинал себя за тот спарринг, потому что теперь помнил, знал, как ощущается это тело неприлично близко и не в дружеских объятиях, когда прижиматься нельзя, когда нельзя трогать. Он смотрел, он слушал — и это было почти как тогда. Еще в Бруклине, еще на войне: отчаянная горячность и уверенность в собственной правоте, зашкаливающий градус пафоса и страсть в каждом слове. Все думали — это Капитан Америка. А это просто был Стив Роджерс.  — Сопляк, — не удержался он, бессовестно перебив стенания о проваленной операции. Тем более, что результаты миссии полностью соответствовали плановым. Он проверял.  — Придурок, — недовольно откликнулся Стив и посмотрел хмуро, исподлобья, так знакомо, что в груди вдруг стало тепло и пусто, а губы сами растянулись в улыбке. И он потянулся — ну, правда, — потянулся просто его обнять. Только обнять. Он не собирался его целовать. Так получилось.