Что не лечит огонь

Он сделал это. Он это сделал. Волосы Стива на затылке мягким бархатом скользили под пальцами, и его губы ощущались так правильно, так сладко, так по-настоящему. Он это сделал. Блядский Боже, он действительно это сделал.  — Приятель, открой дверь, — в седьмой раз повторил Сэм, и он в седьмой раз не отреагировал, методично нарезая простынь на бахрому. Получалось не то, чтобы красиво, но получалось. Вентилятор под потолком жалобно скрипнул, сбиваясь с ритма на миг, и снова мерно загудел. Он выдохнул, перевел взгляд на стену, потом на неработающий, покрытый пылью телевизор, потом снова на собственные пальцы: темный металл и натянутые в нем клочья ткани, светлая кожа и зажатая рукоять ножа. Лезвие впивалось в ткань, прорезало, зависало в воздухе. Металлические пальцы перебирали ткань, натягивая неповрежденный участок — и все повторялось. Успокаивало.  — Приятель, открой эту ебаную дверь! — крикнул Сэм громче и эмоциональнее, чем в предыдущие семь раз. Он не ответил. Его не было дома. Если не отвечать достаточно долго, Сэм уйдет. Ну, он надеялся.  — Нет, — сказал Сэм на грани слышимости, явно не ему сказал. — Он не открывает. Я знаю, — добавил Сэм после небольшой паузы, и, наверное, это был разговор по телефону. — Не настолько же. Не надо. Подожди. Минута тишины и новый удар в дверь.  — Приятель, открой дверь! Давай поговорим! Он не хотел разговаривать. Он не хотел открывать. Он хотел, чтобы Сэм исчез, хотел оказаться очень далеко, хотел, чтобы все это оказалось дурным сном, просто дурным сном. Даже все равно было, где он проснется: в Гидре, в Ваканде, в доме Стива, в собственной постели в мотеле. Это просто должно оказаться сном. Никто не должен был знать, а он не должен был этого делать, Господи, он столько лет держался, столько лет!  — Открой чертову дверь! — крикнул Сэм. Бруклин, улыбки, юность. Война, грохот, так много крови. Боль и пустота, а потом взрывом сверхновой — его лицо. И надежда, Господи, он никогда не мог избавиться от надежды. Даже когда думал, что Стив мертв. Особенно когда узнал, что Стив жив. Он так за него боялся. Он так о нем мечтал. Лезвие со скрежетом прошлось по пальцам бионики, и он отшвырнул его, закрывая лицо руками. Он все испортил, блядь, почему он всегда все портит? Почему он не смог остаться с ним в Бруклине? Почему попал в плен? Почему не смог защитить его после и упал с того поезда? Почему он всегда оказывается причиной самых бредовых решений Стива, почему приносит ему только боль? Дверь разлетелась с сухим треском, а высокая фигура в проеме напоминала о чем-то библейском из самого детства: и позой, и выражением лица — мрачным, решительным. Усталым. Стив в два шага пересек комнату. Он жалел, что бросил нож, он хотел отдать его Стиву, хотел попросить добить, просто добить, потому что это он не мог сам, один, это он всегда ломался и умирал, когда Стива не было рядом, а Стив мог все. Стив со всем справится. Нависающий над ним, со своим хмурым лицом ангела возмездия с фресок, Стив казался невозможно огромным.  — Я думал, ты меньше, — хрипло прошептал он и почти истерически усмехнулся. Стив склонил голову набок. Стив медленно прошелся взглядом: по нему, по изрезанной простыне, задержался на дрожащих пальцах и ноже на полу. Стив ногой отправил лезвие еще дальше, подошел почти вплотную.  — Как же, — сказал Стив. — Ты, — сказал Стив. — Заебал, — сказал Стив. И рывком вздернул его с пола, обнимая и прижимая к себе так крепко, что вырваться и сбежать просто не получилось бы. И он окончательно рассыпался на части, потому что, ну, есть такие вещи, к которым жизнь не готовила Джеймса Бьюкенена Барнса, Баки Барнса, Зимнего Солдата и Кулак Гидры. Например, он никак не мог целовать Стива Роджерса, потому что Стив Роджерс, ну, предпочитает дамочек, фигуристых и стервозных, умных и восхитительно прекрасных. А если Баки Барнс не удержал свои грязные желания в узде, то Стив Роджерс никак не мог обнимать его после, Стив Роджерс должен был бить. Осуждать. Избегать в самом крайнем случае. Этого просто не должно было происходить. Это происходило. Когда нехватка воздуха стала совсем острой, он осторожно похлопал Стива по плечу, но тот не ослабил хватку.  — Фу! — сказал Роджерс куда-то в макушку. — Стоять! — сказал Роджерс с дразнящей насмешкой в голосе. — Домой! — сказал Роджерс и фыркнул.  — Дышать, — прохрипел он ему в плечо, и Стив засмеялся, немного разжимая руки, позволяя вдохнуть, но не отпуская окончательно.  — Придурок, — едва слышно прошептал Стив, горячее дыхание обожгло шею.  — Сопляк, — ответил он так же тихо и не увидел, но почувствовал улыбку. Стив Роджерс улыбался, и, наверное, Баки Барнс хоть что-то в своей безумной жизни, хоть раз в своей безумной жизни смог сделать… правильно?  — Приятель! — позвал Сэм, и он попытался дернуться, вдруг осознав, что их видят, видят вот такими, но Стив не отпустил. — Все нормально?  — Нет, — сказал он.  — Да, — одновременно с ним сказал Роджерс. — Спасибо, Сэм, дальше я справлюсь. Он слышал тяжелый вздох. Слышал удаляющиеся шаги, очень медленные, и иногда Сэм останавливался, будто сомневаясь, но все же не возвращался. Когда шаги затихли, он снова попытался высвободиться, но Стив не отпустил, только снова сжал руки крепче.  — Домой, — совершенно спокойно произнес Стив, словно не его он вчера целовал, словно все было хорошо, все было нормально и совершенно ничего не случилось. — Мы едем домой и разговариваем, как два взрослых человека. Да?  — Нет? — попробовал он.  — Да, — повторил Стив, и он снова почувствовал его улыбку: в голосе, в тепле тела, в на миг сжавшихся на плече пальцах. — Хватит, Бак. «Я не Баки, — хотел сказать он. — Ты не понимаешь, — хотел сказать он. — Господи, иди к своей Картер, — хотел сказать он. — Я с ума схожу», — хотел сказать он. Он ничего не сказал и просто позволил себя увести. Он так долго пытался убежать и так устал бегать. В ванной висело новое зеркало, и отражение смотрело на него усталыми глазами, влажными глазами, глазами, в глубине которых искрилась отчаянная и бессмысленная надежда. Он не хотел выходить, он знал, что услышит. Стив Роджерс всегда был слишком великодушен к Баки Барнсу, слишком многое ему прощал. Что такое один поцелуй в сравнении со всеми людьми, которых он убил для Гидры, по приказу Гидры? Что такое один поцелуй в сравнении с жизнью Говарда, с жизнью самого Стива, что он чуть не забрал, что он сломал и разбил, сам того почти не заметив? Он помнил Сибирь. Помнил базу и Старка, обжигающую боль и тот оглушительный звук падающего на землю щита. Стив выбрал. Стив выбрал… его? Он сглотнул. У отражения все-таки были безумные глаза, отражение было безумным, как он сам, и в сто раз честнее, чем он. Отражение так хотело оказаться правым. Он дернул уголком губ, несколько раз провел по лицу мокрой, холодной ладонью, небрежно стряхивая брызги, вытерся и вышел. Он не смог спрятаться достаточно хорошо — его вина. Его ошибка, что ему придется это услышать, придется согласиться со всем, с каждым чертовым словом, забивающим очередной гвоздь в крышку его гроба. Стив скажет, что они друзья, — он знал — Стив скажет, что это глупость, эмоции, минутный порыв, его нестабильность, случайность. Стив скажет, а он со всем согласится, потому что правда должна умереть вместе с ним. Стив стоял у входной двери, сложив руки на груди и нахмурившись. Будто боялся, что он попытается сбежать. Будто дверь была единственным выходом. Он остановился, вздохнул, криво улыбнулся, глядя скорее в пол, чем на фигуру напротив.  — Сядь, — сказал Стив, и он послушно прошел к столу, занял свое обычное место. Стив шел следом, он почти не слышал его шагов, почти не видел его тени. Иногда он забывал, что Стиви уже не бруклинский мальчишка, что Стиви суперсолдат и герой. Иногда Стиви напоминал ему об этом, не говоря ни слова. — Будешь кофе?  — Да, — сказал он.  — Или чай? — предложил Стив, долив воды и в чайник, и в кофемашину.  — Или чай, — сказал он. Стив обернулся. Нахмурился сильнее. Тяжело вздохнул.  — Ты не помогаешь, — Стив поставил перед ним исходящую паром чашку и опустился за стол напротив. — Но я понимаю. Думаю, у тебя есть вопросы.  — Нет, — быстро сказал он.  — Нет? — Стив вздернул бровь, опять вздохнул и нахмурился. Снова поднялся, налил кофе и себе, вернулся на свое место. — Они не закончили расследование, Бак. Они не могут найти того старика, ну, старого Стива. Я хотел участвовать, но Ник против, он считает это глупым, пока мы не выясним, что произошло и как я оказался в крио.  — Фьюри прав, — он обхватил чашку ладонями, сделал первый неуверенный глоток. — Это лишний риск, если он как-то замешан в этом. А он не может быть не замешан.  — Не люблю сидеть и ждать, — Стив дернул плечом, скривился. — Но не представляю с чего начать. Это… странная ситуация. Слишком странная, с этим он полностью согласен. Он медленно кивнул, Стив улыбнулся, протянул руку, осторожно касаясь его запястья. Хотелось отшатнуться. Хотелось сбежать. Хотелось заткнуть уши и не слышать, что будет дальше.  — Ты мог бы помочь им, если бы вспомнил что-то еще, — сказал он и осторожно высвободил руку, чтобы поднести чашку к губам.  — Но я не помню, — Стив прикрыл глаза, вздохнул. — Я вернул камни, я собирался возвращаться, но хотел исполнить свое обещание. Я пошел к ней, — он сглотнул, — к Пегги. Она плакала, я помню. Мы танцевали.  — И? — он не дышал, не мог дышать, мог только стараться не раздавить в ладонях ни в чем неповинную чашку. Он не хотел знать продолжение. Он не мог не спросить.  — И ничего, — отозвался Стив. — Следующее, что я помню: мне холодно, мне больно, кто-то держит меня за руку. Потом опять провал, а потом — больничная палата и очень яркий свет. Ну, — Стив усмехнулся, тряхнул головой и сделал большой глоток, — в этот раз они хоть не пытались убедить меня в том, что я в сороковых. Он усмехнулся тоже. Он выдохнул и разжал руки. Он действительно чуть не рассмеялся, и совершенно не потому, что шутка про сороковые была хорошей шуткой. Просто слишком боялся услышать историю любви. Просто на «ничего» — наконец смог вдохнуть, именно, потому что «ничего» прозвучало. Наверное, он не имел никаких прав на эту ревность. Он не должен быть чувствовать себя таким счастливым, но чувствовал, и за это облегчение был готов заранее смириться со всем, что прозвучит дальше. Плохой друг. Из него вышел очень плохой друг.  — Что ж, — сказал он.  — Что ж, — сказал Стив и запрокинул голову, засмеялся глубоко и громко. — Ох, Бак, у меня нет ни одной идеи, если честно, — в его глазах было что-то странное, болезненно-пустое. Он уже видел такой взгляд. Он не помнил, когда. В зеркале? «Я не Баки», — почти произнес он, но промолчал, встал, с чашкой наперевес пошел к кухне.  — Это нормально, — в полумраке кухне кофе казался непроницаемо-черным, влажно поблескивающим, будто это была кровь. Вся кровь, которую он пролил в одной чашке. — Нам не обязательно разговаривать, Стив… — начал он, но замер, осекся, когда на груди сомкнулись руки, а в шею сзади ткнулся горячий лоб.  — Ты жив, — прошептал Стив, и каждое слово скользило по позвоночнику волной дрожи. — Господи, проклятье, ты жив. Ты жив, — повторил он хриплым шепотом, и чашка все-таки треснула под пальцами, распалась на части, оставляя на столешнице густую темную лужу. Он был горячим. Кофе был горячим, а он не чувствовал. Только влагу под пальцами, медленно стекающую вниз, пропитывающую низ футболки, штаны, темными разводами покрывающую пол, и единственным теплом — было тепло прижавшегося к нему тела, сжимающих его рук, жар дыхания, расходящийся мурашками по телу, приносящий что-то иное, спрятанное настолько глубоко, что он уже и не помнил, что это и где оно было. Кофе должен был обжигать, но тепло рождалось в груди и расходилось огненным вихрем, у тепла были глаза, как небо, упрямая складка между бровей и так много всего: карандашные наброски, некрепкий чай, лакричные леденцы и запах лекарств. Земля под пальцами и грохот взрывов, вкус дрянного виски и глубокие трещины на дереве приклада, холод и свист ветра в ушах. После — было так много, и все же он родился там, он был там, и каждая падающая на пол темная капля уносила с собой часть боли, отчаяние холода крио, металлический блеск кресла и оставляла взамен не бессмысленные картинки и имена, но запахи, вкусы, чувства. И он снова набрал воздуха в грудь, и открыл рот, но не смог выдавить ничего, кроме сдавленного дыхания, потому что он не мог сказать: «Я не Баки», — как не мог перестать быть Баки, потому что он был. Всегда. Давно. Сейчас. Джеймс Бьюкенен Барнс, Баки Барнс. Сержант. Человек. Трус. Тот, кто любит танцевать и Стива Роджерса, тот, кто улыбается и идет вперед, тот, кто убивает и умирает, чтобы начать сначала и повторить снова. Он любил его до плена и Золы. Он убивал до плена и Золы. Он никогда не был идеален, идеальным был Стив.  — Ты жив, Бак, — снова хрипло шепнул Стив куда-то в шею, и, Боже, каждое слово, каждый выдох прокатывались по телу такой горячечной волной, такой смесью чувств и ощущение, что он не выдержал, развернулся, обнял его в ответ. И это стоило того, надо признать. Каждый день пыток, каждое убийство, каждое обнуление — все стоило этого объятия. Он делал это. Он выжил. Он нашел Стива. Он дома. Баки Барнс наконец-то дома. (Когда-нибудь он расскажет Стиви, что Зимнего не существовало никогда).  — Улыбнись уже, сопляк, — сказал Баки, крепче прижимая Стива к себе, и улыбнулся сам.