Что не лечит огонь

Он думал об этом. Постоянно, непрерывно думал. Как это будет, каково это — прижаться губами к его губам не случайно, не порывисто. Надолго и всерьез. Какой он на вкус, как ощущается в поцелуе его дыхание, закроет ли он глаза или будет смотреть. Потемнеет ли эта синева под наплывом желания или яростно сощурится. Он думал, думал и думал, улыбаясь, лениво пожимая плечами, наливая по утрам две чашки кофе вместо одной, он думал — и ничего не делал. Баки Барнс боялся. Он боялся. Он не ходил на миссии: съездил к Фьюри, покаялся в срыве на последней операции и ушел в трехнедельный восстановительный отпуск. Никаких врачей — его условие. Не пропадать с радаров — условие Фьюри. Он согласился. Роджерс был рядом, ну, не считая утренних пробежек и периодических тренировок, и Баки не пытался сбежать, не в этот раз. День на третий их мирного сосуществования, Роджерсу, наконец, рассказали всю историю, и тот стал смотреть виновато, страдальчески сводить брови и отдергивать руку прежде, чем коснуться. Он едва не позвонил Сэму, чтобы выяснить в чем дело, но Стив разговорился сам, пришел многословно извиняться. «Я никогда бы», — повторялось рефреном в его монологе, повторялось и повторялось. Баки почти поверил. Почти. Пегги Картер в красном платье слишком давно преследовала его во снах, чтобы он поверил совсем. Слишком давно и слишком настойчиво.  — Ты вернулся, — сказал он Стиву, перекатив голову по подушке. — В то, что тот старик — это ты, я в принципе не верил. Никаких проблем, дружище, тебе не за что извиняться.  — Я бы никогда… — произнес Стив снова, и он улыбнулся. Стиви бы никогда. Он знал, он верил. В этом, по сути, и была проблема.  — Ты не перебарщиваешь? — спросил он на следующее утро, когда вместо пробежки Стив снова остался с ним, торопливо перелистывая страницы какой-то книги, скорее занимая руки, чем действительно читая. — Я не сбегу, Стиви. Черт, ты действительно думаешь, что мог бы остановить меня, если бы я хотел сбежать? Брови Стива страдальчески сошлись на переносице, и он обреченно махнул рукой. Бесполезно. Роджерс что-то вбил себе в голову и отговаривать его, убеждать — бесполезно. Так было всегда, и никакая сыворотка не могла этого изменить. Впрочем, он улыбнулся, теперь в переулках Стива не избивали, приятное разнообразие, мать его. Теперь Стив не дергался, если закинуть ему на плечи руку, теперь Стив не думал, что его считают слабым. Жаль, что он по-прежнему пытался быть сильным. Видит Бог, Баки никогда этого не хотел. Хотя, тот же Бог видел, как Баки Барнс пытался быть сильным для Стива Роджерса, а Стив Роджерс — для всего мира. У Стива получалось. У Стива получилось. Стив Роджерс стал спасителем, Баки Барнс — убийцей. И когда Фьюри называл его «сержантом», Баки было по-настоящему смешно.  — Бак! Ну, Бак! — он потянулся, застонал, закрывая лицо руками, надавливая на глаза. Роджерс всегда будил его так, а он всегда, просыпаясь, вспоминал выводы из крио и холодное «Солдат». Такими разными голосами, десятками и сотнями голосов. «Доброе утро, Солдат» — это было частью инструкции, тем, что не осмеливались менять, не осмеливались нарушать. Ему нравилось постоянство. Однажды, техник не заметил, что он открыл глаза и сказал: «Объект готов». Он убил того техника и убил всех, кто оказался рядом, кроме куратора. Потому что куратор посмотрел на него и на кровь, потому что куратор мягко улыбнулся, потер шею и добавил: «Доброе утро, солдат». Он чувствовал страх куратора тогда, он чувствовал его замешательство, слышал частящий пульс. Он не стал его убивать. Он стал его оружием. Еще однажды, тот куратор сказал: «Привет, Зимний», — и он не убил его снова. Шури называла это «Стокгольмским синдромом». Шури говорила, что это защитные механизмы психики, что он искал позитивные стороны в аду, который из себя представляла Гидра, искал привязанности и стабильности. Шури очень много говорила, и он соглашался со всем. Не потому, что считал, что она права. Просто, чтобы она перестала говорить.  — Какого хрена, Роджерс, — прохрипел он, переворачиваясь лицом в подушку, — ну, какого же хрена? Стив засмеялся, глубокий гортанный звук прокатился дрожью по телу.  — Уже утро, сходишь со мной на пробежку? — спросил Стив, потянув на себя одеяло, которое он даже не пытался удержать. — С нами, — поправился он. — В парк.  — Я тебя ненавижу, Роджерс, — пробормотал он и почти отжался от постели, поднимаясь. Встал, поморщился, размял затекшие после сна мышцы. Он не чувствовал бионику в течение дня, почти никогда. Вакандийский подарок был в разы лучше старой руки, он передавал почти все ощущения, разве что несколько приглушенно. Он не так много весил, не вызывал лишней боли, но есть вещи, которые не меняются. Спать на бионике было столь же отвратительно, как и на холодном металле. Спать не на бионике — расслабившиеся во сне, растянутые почти до разрыва, мышцы било судорогами и сводило по утрам. Спать на спине у него не получалось никогда. Стив наблюдал за его разминкой и хмурился, он улыбнулся и напоследок крутанул рукой, прислушиваясь к отголоскам механических щелчков. Звуков рекалибровки ему не хватало тоже, едва ощутимой вибрации было совершенно недостаточно. Пора бы привыкнуть: его разбирал Зола, создавая из сержанта Барнса нечто совершенно новое. Его разбирали после падения, создавая из заготовки Золы Зимнего Солдата. Его улучшали и изменяли многие годы после. Его опять разобрали в Ваканде, пытаясь вернуть Баки Барнса из Бруклина к жизни. Стоило признать, у всех них получилось. Стоило признать, у всех них и не получилось тоже. Так бывает, если ошибиться в исходных. Если у оружия остаются чувства, если Солдат, на самом деле, ждет лишь одного куратора, которого у него не должно быть и никогда не было. Если оружие помнит человека, если оружие становится человеком — пусть и на час, на день. Так бывает, если в попытках сделать оружие человеком, оставить ему все то, что делает его оружием. Стив верил, что он — хороший. Стив забыл, что на руках сержанта Барнса, спасенного из Аззано, было, наверное, не меньше крови, чем на руках Зимнего Солдата. Ладно, меньше. Сержанту просто не хватило времени. Он был хорошим снайпером, он был хорошим убийцей — всегда. Они не стали лишать его этого. Стив об этом не знал. Иногда он думал, что отказался от миссий, чтобы Стив и не узнал.  — Хорошо, — сказал он, потягиваясь снова и почти чувствуя, как восстанавливаются растянутые и поврежденные мышцы. — Парк, хорошо. Я в душ, сделай мне кофе. Стив засмеялся, яркие губы растянулись в широкой, радостной улыбке, и он — опять и снова — не мог не думать, каково было бы прижаться к ним, целовать и целовать, вылизывать, прикусывать, пробовать на вкус. Он сбежал в ванную до того, как почти решился попробовать. Он вышел из душа не раньше, чем эта мысль его покинула. Уничтожая первую на сегодня чашку кофе, он всерьез раздумывал над тем, чтобы купить Стиву с десяток еще более облегающих и скрывающих еще меньше маек, и сделать свою жизнь вконец невыносимой и невыносимо прекрасной одновременно.  — Удачи, — сказал он с нескрываемым отвращением на лице, когда они дошли до парка и поздоровались с Сэмом, и передернулся. — Удачно вам побегать, ищите меня вон там, — он ткнул в сторону блестящей на солнце вывески сетевой кофейни, — и радуйтесь, что живы, блядь.  — Бак, — начал Стив.  — Шесть утра, засранец, — перебил он. — Просто заткнись и сгинь, пока я не позавтракаю. Сэм засмеялся. Стив растерянно моргнул. Баки окинул его задумчивым взглядом, запоминая каждый дюйм затянутого в компрессионную форму тела, ухмыльнулся, поймав понимающую улыбку Сэма, и сбежал до того, как тот успел пошутить. Иногда — он знал точно — шутки могут оказаться не лучшей идеей. Не тогда, когда их так сильно хочется сделать реальностью. За завтраком Баки Барнс вспоминал прошлое и думал, что потерять половину этих воспоминаний — отличная идея. Жаль, неосуществимая.  — Зимний Солдат, — сказал он девушке за стойкой и широко улыбнулся. Та хихикнула и послушно заскрипела маркером по стаканчику. Она не вздрогнула даже, когда он забрал свой кофе металлической рукой, потому что о нем никто не знал, никто не помнил. Призрака не существовало: Зимний Солдат был легендой для знатоков, причастных к разведке, госбезопасности и прочего, прочего, прочего. Люди не знали про Зимнего Солдата. Никто не знал. Откровенно говоря, тех, кто знал Зимнего Солдата, вообще не осталось. Наташа была последней. Наташи больше не было. Он бы отомстил за нее, если бы было кому мстить. Стив споткнулся взглядом на его стакане, нахмурился и опустился на соседний стул, позволяя Сэму заказать для них обоих. Он смотрел на надпись, пристально смотрел, хмурился, приоткрывал рот и закрывал его снова. Стив помнил «я не Баки», Стив хотел спросить — Баки знал, не сомневался. Стив боялся, в этом он не сомневался тоже.  — Это просто имя, — сказал он, так и не дождавшись вопроса, и Стив выдохнул так шумно, словно не дышал до этого. — Это проблема? Стив помотал головой.  — Это неожиданно. Извини, мы мало говорили об этом. Если ты пытаешься наказывать себя за то, что было, Бак, то я уже говорил тебе, это был не ты, это те, кто отдавал приказы, это… — он говорил так торопливо, что это почти было лишено смысла, почти сливалось в единый гул. Но он слышал. Он понимал. Он разбирал каждое слово, и ему было почти стыдно. Ему было почти больно.  — Стив, — наконец сказал он, потому что больше не мог молчать. — Стиви, — повторил он, и Стив вздохнул, оторвал взгляд от стакана, заглянул в глаза. — Я действительно помню их всех, Стиви, — он улыбнулся, оглянулся и улыбнулся снова подошедшему Сэму, позволил ему сесть и отдать Стиву кофе, прежде чем продолжить. Прежде чем сказать то, что нельзя было говорить. Прежде чем сказать то, что он должен был. — Я помню. И я делал это, кто бы ни отдавал приказы — я делал, Стив. Я был Зимним Солдатом.  — Ты не должен… — Стив вздохнул, посмотрел на Сэма, будто в поисках поддержки. — Ты не должен расплачиваться за это. Не должен наказывать себя.  — Я просто помню, — повторил он, замолкая, чтобы сделать небольшой глоток. — Я помню все. Я никогда не говорил, что… Слова застряли в горле. Он сглотнул, вздохнул, криво улыбнулся. Должен, да. Но он не мог сказать. Не мог, не Стиву. Стив смотрел, ожидая продолжения, но легко увел разговор куда-то в сторону, поняв, что его не последует. Стив сам пошел за добавкой, когда кофе кончился и шутливо спросил, не против ли он, если на стакане будет «Баки», действительно шутливо, несмотря на неподдельное беспокойство в глазах.  — Ты никогда не говорил, что? — спросил Сэм, как только Стив скрылся в дверях, и Баки вздрогнул, вздохнул, снял пластиковую крышку и смял ее в пальцах бионики. — Закончи, — попросил Сэм. — Я ему не скажу.  — Что я сожалею, — медленно произнес он и разжал ладонь, укладывая ее на стол в обманчивой расслабленности. — Я никогда не говорил, что я сожалею. Я делал это. Я сделал это. Это я.  — Зимний Солдат? — Сэм подобрался, он видел напряженную позу, слышал частящий пульс.  — Зимний Солдат, — он улыбнулся, нарочито медленно и расслабленно пожал плечами, поднимая ладони. — Баки Барнс, сержант Барнс, Кулак Гидры. Это все я. Я не могу… жалеть? — прозвучало почти вопросом.  — Ты убил очень много людей, — осторожно проговорил Сэм. И Баки бы соврал, если бы сказал, что не слышал дыхание Стива сзади, не слышал его шагов, не знал, что Стив слышит их. Наверное, дело в том, что он должен был. Наверное, он больше не мог. И не хотел.  — Убивать, воевать, — он пожал плечами снова и откинулся на спинку стула. — Это то, что я умею, Сэм. Всегда умел. Я убил много людей на войне в Европе. Я дрался за Стива в Бруклине до войны. Я должен сожалеть о них всех?  — Ты никому ничего не должен, — сказал Сэм.  — Баки, — сказал Стив придушенно, из-за спины.  — Скажи мне, кого убить, и я сделаю это, — он улыбнулся Сэму и поднялся, забрал у Стива стаканы, поставил два из них на стол, а свой оставил в руках. — Чисто или грязно, медленно или быстро, с расстояния или кроваво и своими руками. Баки Барнс любил танцевать, — сказал он и вздернул уголок губ, обозначая призрак улыбки. — Я не уверен насчет танцев, и я не хочу больше войны, и я не люблю убивать, Сэм, но…  — Но ты это умеешь, — закончил Сэм после небольшой паузы. Он кивнул и бросил на Стива короткий осторожный взгляд. Стив не посмотрел в ответ.  — Это — то, что я умею, — повторил Баки и невесело усмехнулся. — Спасибо за кофе. Он в общем-то и не ожидал, что Стив уйдет с ним. Но это все равно было больно. «Баки» на стаканчике, и он не собирался его выкидывать, не в этот раз. И он не собирался бежать, он просто шел. Домой. К Стиву. Он просто падал, в пропасть и в Потомак, и в ушах ревел иллюзорный ветер, а в голове была звенящая пустота. Он не жалел — это правда. Ему не больно — это ложь. Он продолжал идти — и падать — он рассеянно улыбался прохожим и смял в руке опустевший стакан, прежде чем зайти в магазинчик на углу, он невпопад шутил с парнем на кассе и думал, что никто и никогда не узнает, как сжималось горло, когда он умолял Стива замолчать на хелликериере, никто и никогда не задумается, что Кулак Гидры, самый совершенный убийца так и не решился выстрелить своей цели в голову. В горло. В сердце. Никто не заметит, и никто не задумается почему. Баки Барнс был Зимним Солдатом. Баки Барнс лучше всего на свете умел убивать, исполнять приказы. Баки Барнс был ебаным совершенством во всем, что касалось устранения целей. Он не солгал Сэму ни словом: чисто или грязно, медленно или быстро, из снайперки или собственными руками. Он очень хорошо умел убивать, но только Стива он раз за разом пытался спасти. Даже когда не знал собственного имени. Даже когда не знал имени Стива. Всегда. И вот это было больно.