Что не лечит огонь

Он себя переоценил, это следовало признать. Джеймс Бьюкенен Барнс был способен на многое, Зимний — и вовсе почти на все, но ни один из них не мог сказать Стиву Роджерсу ничего, кроме «да». Да, да и еще раз да. Он был обречен изначально. Он не хотел. Блядский Боже, он просто хотел, чтобы Стиву стало лучше, он же просто пытался привести его в чувство, в норму, хотел, чтобы эти руки с невозможно длинными пальцами — он помнил их с карандашом и сбитыми костяшками, помнил опухшими от ударов и затянутыми в перчатки, помнил измазанными грязью и кровью и покрытыми пятнами угля и графита — перестали дрожать. Он хотел только этого, хотел вытянуть Стива из его отчаяния, как некогда из реки, хотел, чтобы он улыбнулся, чтобы он говорил. Боже, он мог танцевать с ним бесконечно, трястись от злости и безысходности в бессмысленных па того трижды траханного танца, в который превратилась их жизнь. Он ненавидел это, ненавидел каждый миг, но он бы смог. Ради Стива, потому что тогда Стиви смотрел на него, тогда у Стиви не дрожали руки, тогда он не дышал слишком часто и слишком шумно, как загнанный в ловушку зверь и не отводил взгляд. Баки просто хотел его вытащить. Он не хотел ничего начинать. Кажется, он что-то говорил, кажется, уговаривал Стива дышать вместе с ним, как невозможно давно, когда грудь Стиви была еще худой и впалой, когда он мог нащупать каждую косточку, прижимая к ней ладонь. Кажется, он твердил, что все хорошо, что все будет хорошо, что он здесь, они здесь — и все будет. Он не помнил. Он не запомнил ни слова, но в какой-то момент взгляд Стива — и его глаза в темноте казались непроницаемо-черными — стал осмысленным, сфокусированным. Стив смотрел. На него. Не в потолок, по которому метались блики отраженных фар и тени машин, не на стену, не на неведомую точку где-то за плечом, как всегда во время их завтраков и редких ужинов — прямо на него. Стив чуть наклонил голову вниз, но все равно продолжил смотреть. Исподлобья, пристально, мечась взглядом по лицу, между глазами и губами, словно боялся смотреть, словно не хотел смотреть, словно у него на лице что-то было. Баки нервно облизнулся, и Стив вздрогнул, снова вздергивая подбородок. В этом было что-то жуткое. В черных глазах, медленном движении ресниц, словно Стив не моргал, а пытался стереть что-то из глаз, в коротко дернувшемся горле. Стив поднял руку, и он забыл, как дышать, когда все еще дрожащие пальцы коснулись щеки в легком, едва ощутимом прикосновении.  — Бак… Он попытался перехватить его руку, но Стив убрал ее сам, опустил ниже, на плечо, потом завел за спину в импровизированном объятии. В груди глухо бухало, и он готов был поклясться, что это не сердце, что это чертов часовой механизм, отсчитывающий последние секунды до… Тяжелая ладонь скользнула на шею сзади, сжала жестко и твердо, потянула вперед, и он поддался, бескостный и послушный, позволяя Стиву прижаться щекой к растрепанным волосам, обжечь ухо дыханием. Он был обречен. Уже тогда — и за десятки лет до того. Он никогда не мог сказать ему «нет». Стив коснулся губами шеи в коротком, быстром поцелуе и отстранился, а он не мог ни двигаться, ни дышать, он едва нашел в себе силы поднять голову и снова заглянуть в эти затянутые чернотой глаза. Он поднял руку и неуверенно провел пальцами по его щеке, Стив вздрогнул, уголки губ дернулись в намеке на улыбку. Он убрал руку, бессильно оседая на пол, и улыбка Стива стала шире. Злее. Темнее. Он еще не видел этого выражения на его лице. Он хотел что-то сказать, и, возможно, это было «нет», возможно, это было что-то логичное и рассудительное или эмоциональное и бессмысленное, но он не знал, не запомнил, не успел понять, потому что к раскрывшимся губам вдруг прижались чужие, сухие и горячие, а темные глаза оказались вдруг невозможно близко. Стив целовал — и он поддавался, Стив нажимал сильнее — и он отвечал. Стив скользил ладонями по шее, спине, рукам, и он чувствовал почти лихорадочный жар его кожи, казалось, чувствовал даже бионикой, и мир расплывался и разбивался на мельчайшие осколки перед глазами. Стив целовал, а он ждал, когда такой привычный за годы сон закончится. От ощущения его рук хотелось плакать и стонать, хотелось прикоснуться самому и ощутить ритм чужого сердца, и он раз за разом тянулся и отдергивал руку, а поцелуи становились глубже, откровеннее, безумнее. Он не мог остановиться, он не мог его остановить. Он даже проснуться не мог, потому что это был не сон, потому что это было в тысячи раз прекраснее и в тысячи раз хуже. Стив толкнул его назад, и он послушно упал, позволяя навалиться сверху, впиться зубами в нижнюю губу, раздвинуть ноги коленом. Он не смел о таком просить, он не смел о таком даже мечтать.  — Стив, — выдохнул он между поцелуями, и черные глаза на миг закрылись, а потом Стив осторожно отстранился, убрав руки, запустив пальцы в собственные волосы. Стив смотрел. Пристально и болезненно. Почти испуганно. И Баки — ни сейчас и никогда — не мог сказать ему «нет». Но он отлично научился уходить. И, наверное, раз Стив не стал его останавливать, он был не так уж и не прав. Когда он обернулся, уже в дверях, Стив сидел в той же позе, правда, опустив одну из рук, и лежащие на полу пальцы больше не дрожали, а спина была почти идеально ровной. Ему хотелось верить, что не от радости. Ему не хотелось об этом думать. Дверь плавно и почти бесшумно захлопнулась за его спиной, и Баки стоял прижавшись к ней еще несколько минут, сжимая кулаки, медленно, по счету, дыша и напряженно прислушиваясь, но с кухни не доносилось ни звука, кроме ровного дыхания проклятого, блядского Роджерса. Ровного и спокойного дыхания. Когда он услышал, как Стив встает, когда зашумела кофемашина и зашелестел наконец-то подобранный с пола пакет, Баки Барнс заставил себя дойти до кровати, упасть на нее и закрыть глаза. Он очень надеялся, что ему ничего не приснится. Если бы он мог выбирать — он бы предпочел кошмары Зимнего. Разумеется, ему не могло так повезти, и разумеется, во сне Стив целовал его также жадно и сладко, и по телу жарко скользили длинные пальцы, а он задыхался и стонал, не в силах ни остановить, ни умолять о большем. Утренний стояк не был сюрпризом после этих снов, сюрпризом были скорее сухие простыни, но Баки все равно смотрел на него осуждающе и терпеливо ждал, пока предательская выпуклость одеяла не увянет под его суровым взглядом. Новаторская методика борьбы с собственным возбуждением оставила налет уверенности в собственном безумии и, как ни странно, заставила его улыбаться за завтраком. Даже Стиву. Особенно Стиву. Дорога в парке ложилась под ноги сама, и они молчали, не сговариваясь, все трое, только Сэм косился странно и иногда, казалось, хотел что-то сказать, но глотал слова раньше, чем открывал рот. Кофе горчил и обжигал небо, а взгляд Стива — лицо. Баки чувствовал, как горят щеки и шея, он мог проследить направление этого взгляда, мог нарисовать на себе карту. Он молчал. Стив ушел первым.  — Что-то случилось? — наконец спросил Сэм, и Баки пожал плечами, слишком сосредоточенно разглядывая остатки кофе в чашке. — Приятель, вы…  — Мы — нет.  — Что «нет»?  — Ничего, — он вздохнул, опрокидывая в себя последний глоток. — Был странный вечер. Странное утро. Все нормально, Сэм. Сэм вздохнул тоже, тяжело и обреченно. Примерно также когда-то вздыхал он сам, вытаскивая Стива из очередной драки с превосходящими силами противника, он даже помнил, что именно за мысли вертелись при этом в его голове. Нелицеприятные, прямо скажем, мысли.  — Да, — сказал он.  — Что «да»? — Сэм вскинул бровь и улыбнулся, Баки усмехнулся в ответ, откидываясь на спинку слишком жесткого и неудобного стула.  — Идиоты, придурки, необучаемые и все остальное, что ты подумал, — он улыбнулся шире и подпер рукой подбородок. — Да.  — Самокритика, — Сэм фыркнул и сложил руки на животе. — Что-то новое.  — Поговорим про терапию? — почти нежно протянул Баки, и они оба рассмеялись. — Будут умные советы? — спросил он после. Сэм улыбнулся шире, тоже допивая свой псевдокофейный коктейль.  — Поговорите, — Баки скривился, всем лицом выражая сомнение, и Сэм махнул рукой, со стуком опустив стакан на столик. — Ртом, — твердо произнес он, вставая из-за стола, — знаешь, используй свой рот. Идея была исключительно свежей. Баки Барнсу понравилось. Судя по крикам вслед, Сэму куда как менее понравилось выражение его лица, после того как он додумал эту идею до конца, но вот на это тому же Баки Барнсу было уже исключительно наплевать. Стива не было ни на кухне, ни в душе, и в любой другой день, в любом другом состоянии души, он, наверное, не решился бы так нагло врываться в его комнату. Это было чем-то, что мог легко сделать Баки-из-Бруклина, тот, что смог удержать их тайну при себе, это было чем-то, на что уже не имел права он, но он не думал — и вошел, и Стив обернулся к нему, нахмурив брови и как-то растерянно приоткрыв рот. Его губы зачаровывали.  — Бак, — произнес Стив. Приветствие и констатация факта. Баки кивнул, легко преодолевая последние несколько шагов до кровати, вытащил из рук Роджерса книгу и отложил ее в сторону.  — Мне дали хороший совет, — сказал он, легко улыбаясь и наслаждаясь ответной улыбкой. Иногда ему казалось, что улыбаться в ответ было каким-то глубинным рефлексом у них обоих. Иногда ему казалось, что программирование Зимнего Солдата сломалось, просто потому что он как-то не улыбнулся в ответ Стиву.  — Сэм? — он кивнул в ответ, Стив нахмурился сильнее, сжимая зубы. Его напряжение ощущалось почти физически. — Что за совет? Если он… Возможно, Баки Барнс из Бруклина никогда не решился бы заткнуть его поцелуем. Возможно, Зимнему Солдату такая идея и в голову бы не пришла. Возможно, он и сам бы никогда не стал такого делать в здравом уме. Но, блядь, Господи, он гипнотизировал свой стояк с утра. Его ум никак нельзя было назвать здравым. А губы Стиви на вкус были ровно как в том сне. Ровно как прошлым вечером. И когда такие знакомые длинные и сильные пальцы обхватили его затылок, прижимая крепче, почти до боли, Баки Барнс рассмеялся в поцелуй и рассеянно подумал, что Сэм Уилсон заслуживает благодарности. И, возможно, пули в лоб.